В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Но и это не самое страшное.

Она до сих пор с ним общается.

Общается с человеком, который вдавил трехлетнюю меня в матрас и надругался. Общается с человеком, который прижимался лицом к моему уху и утробно стонал от удовольствия, зажимая рот рукой, чтобы заглушить полные невыносимой боли крики. Общается с человеком, из-за которого меня теперь воротит от любых прикосновений — с тем, кто растоптал все до последней крупицы моей детской невинности.

Она продолжает общаться с человеком, заставившим меня поверить, что было бы куда проще сдохнуть.

И это осознанный выбор. Никакой наивностью и не пахнет.

Я представляю будущих детей: как ко мне приходит маленькая дочка, как ее колотит от дрожи, как сорванным, надломленным голосом она изливает душу.

Я бы убила голыми руками.

Села бы за решетку.

И не остановилась бы, пока на запястьях не защелкнулись наручники.

А она... просто смотрела на меня, пока в голове зрело решение.

И выбор пал не на меня.

Я бы в жизни не смогла поступить так, как мать, и поэтому никогда ее не прощу.

— Может, отложим разговор до следующего раза? У Айви и так выдался слишком тяжелый вечер.

Я бесконечно благодарна Маттео за попытку предотвратить неминуемую катастрофу, но боковым зрением замечаю, как мать расправляет плечи и поджимает губы. Я-то знаю: будет либо по-ее, либо никак. Так было всегда; просто я не осознавала этого до тех пор, пока наконец не посмела пойти против ее воли.

Водрузив сумочку на кухонную столешницу, она покровительственно похлопывает Маттео по руке.

— Как трогательно, что ты все еще защищаешь мою маленькую Айви. Вот только разговор касается лишь нас с дочерью, Маттео.

И все же Маттео делает шаг, заслоняя меня собой — словно пытается стать живым щитом от любой грязи, которую мать готовится вывалить под ноги.

А ведь так было не всегда.

Раньше нас связывали нежные, теплые отношения.

Пока она не выбрала его.

Воспоминания обо всем, что она наговорила, сбивают с ног, словно товарный поезд.

— Знаешь что? — внезапно выдавливаю я, отлипая от кухонного островка. Ноги наконец-то обретают подвижность. — Маттео прав, вечерок выдался тот еще.

И я больше не обязана выслушивать твой бред. Я хватаю ее сумку, впихиваю матери прямо в грудь и, пользуясь замешательством, разворачиваю за плечи, подталкивая к входной двери.

— Поговорим в другой раз. Спасибо, что зашла.

— Айви, прекрати этот цирк, — цедит она вполголоса, чтобы не услышал Маттео. — Ты разбиваешь ему сердце...

Внутри вскипает обжигающая, ядовитая ярость.

Разбиваю сердце?

Она серьезно?

Распахнув дверь, я выталкиваю мать на порог и без единой капли раскаяния шиплю сквозь зубы:

— Пошла ты к черту.

— Что, прости? — ахает она, округлив глаза, и театрально прижимает к груди ладонь с идеальным черным маникюром. — Нравлюсь тебе или нет, Айви, но я все еще твоя мать.

— Именно! — ору я, и самоконтроль летит к чертям. — Ты моя мать, но выбрала его!

— Перестань вести себя как ребенок. Нет никаких сторон, когда правда...

— Свали нахрен с моих глаз, — выплевываю я.

Она потрясенно моргает.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?

— Это как ты смеешь, — чеканю я. — Как смеешь стоять и просить простить его. Как тебе вообще хватает наглости заявлять, что я разбиваю ему сердце, когда он сломал меня.

Не дав снова раскрыть рот, я с силой захлопываю дверь прямо перед ее носом и проворачиваю замок.

Быстро проношусь мимо Маттео и взлетаю вверх по лестнице, только бы он не заметил слез в моих глазах и того, как липкая паника сковывает тело. Ничего не могу с собой поделать: я ненавижу семью за то, что самый счастливый вечер в моей жизни они превратили в нечто омерзительное.

Глава 37

Маттео

Маттео: Я знаю, что ты злишься на меня и злись сколько влезет но не поступай так с Айви, только не сейчас. не думаю, что она вынесет, если еще один человек отвернется от нее

Эллингтон: Ей стоило подумать об этом до того, как всадить мне нож в спину

Маттео: Между нами ничего не было до того лифта. мне не о чем было тебе рассказывать, Калеб, клянусь

Эллингтон: Я тебе не верю. ни одному из вас не верю. сделай одолжение — перестань мне писать.

Могла ли эта ночь стать еще хуже?

Как вышло, что от поцелуя с девушкой моей мечты мы докатились до того, что ее собственная семья сравняла ее с землей? Я люблю Калеба как брата — всем сердцем, душой и разумом, — но сегодня наша связь прошла жестокую проверку на прочность.

Я знаю, что предал его. Знаю, что мне придется по кусочкам склеивать то, что я разрушил, но и ему тоже есть за что ответить. Когда я пришел в себя, выражение лица Айви ясно дало понять: я упустил не только драгоценные минуты осознания. Оно кричало о том, что Калеб распустил язык.

Меня до одури пугает то, насколько сильно он ее разрушил. Всего за двадцать минут на моих глазах люди, которые всегда были для нее опорой — ее тихой гаванью, ее каменной стеной, — разнесли ее сердце вдребезги.

Что бы там ни прошептала ей мать у двери, это стало последним гвоздем в крышку ее гроба.

Лицо Айви исказилось от боли, разбившись в ту же секунду, что и ее сердце.

Когда я поднимаюсь по лестнице и сворачиваю в наш коридор, дверь в ее комнату уже закрыта. Ковер скрадывает мои шаги, поэтому она не слышит, как я подхожу. Хотя вряд ли она вообще смогла бы меня услышать за теми рыданиями, что доносятся из-под двери.

Мое лицо искажается. Слышать, как она плачет, — физически больно.

Подняв руку, я тихо стучу. В ту же секунду ее всхлипы стихают.

— Птичка? Можно войти? — спрашиваю я и дергаю ручку, но дверь заперта.

Громкие рыдания, может, и прекратились, но я слышу, как она изо всех сил пытается их подавить. Ее дыхание прерывистое; она судорожно глотает воздух, но безуспешно.

— Айви, пожалуйста, впусти меня, — умоляю я, прислонившись лбом к дереву двери. — Не отталкивай меня, прошу. Меня просто убивает слышать, как ты плачешь, и не иметь возможности тебя успокоить.

В тот миг, когда мои губы коснулись ее губ, мой мир перевернулся.

Я увидел краски, которых никогда прежде не замечал, испытал эмоции, о которых даже не смел мечтать. И все это из-за нее. Я знал: стоит мне