Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой - Ирина Чеботарь

неузнаваемости, красотой своей уподобишься богам. Каждая клеточка твоего тела превратится в священную материю. Опоенная и обманутая, ты дашь клятву богам сумрака. А в день жертвоприношения будешь равнодушно взирать, как избранные цыгане, единожды за десять лет останавливающиеся лагерем в Непорочном, поволокут твоего сына к алтарю. Жертвенный нож вспыхнет в твоих руках, ты должна будешь воткнуть его в сердце ребёнка-полукровки. А когда он умрёт, выпьешь несущего смерть зелья и ляжешь рядом с ним. Ваши тела без объяснений отправят домой. Ваши души навеки будут связаны с богами тьмы.

Я сидела на мятой подсыхающей траве, ошеломлённая услышанным откровением.

- Так было уже не раз. – Добивал нас Мали своею жестокой правдой.

- Но как ты узнал? – Я ещё надеялась, что он напутал, ошибся.

- Три дня провёл в Публичке. Обычаи лесных дикарок очень красочно описаны сразу в трёх древних книгах. Этот беспредел длится уже не одну сотню лет.

Всё совпадает. Теперь ясны причины непрерывной лжи и вкрадчивой доброжелательности. Я должна стать одной из них. Пройти этот путь. Вот откуда странные взгляды украдкой. Я заметила, что все на меня смотрят так. Даже тот цыган с нецыганским именем. А непростительное балование моего сына? Зачем беспокоиться о его будущем — он никогда не станет взрослым. Мы — священный дар богам. А до нас была Наташа. А до неё…

Ещё немного пообщавшись с Мали, мы с Ваней вернулись в избу.

***

Я была страшно подавленна, но понимала, что надо стараться вести себя как ни в чём не бывало. Дорого же мне стоил этот непрерывный спектакль. Нервная система разрывалась на части. Только оставаясь наедине, мы с Ваней снимали маски и предавались унынию.

А что ещё нам оставалось?

Мали искренне хотел нас спасти. Но у него пока не было никакого реально-осуществимого плана. Он подтвердил слова Пенелопы Витальевны, что дороги на Питер больше не существует. Тёмное волшебство отрезало нас от реального мира. Вероятно, это продлится до тех пор, пока не будут принесены жертвы.

- Ваня, а ты не обсуждал с Мали ту дорогу, по которой приехал табор? Может…

- Говорил. Её тоже нет.

Мой взрослый Ваня сидел под лампой и листал тетрадь по пению. Иногда что-то напевал. От будоражащих душу звуков почему-то становилось легче на душе.

- Всё ту же песню учите?

Судя по словам Мали, знание должна постигать я, а не Ваня.

- Да. Мне кажется, от неё в комнате светлее становится…

- «Тебя озарит свет…вернее сказать – тьма, но ты будешь думать, что свет». – Процитировала я Мали.

- Вот именно — тебя. Я тут не при чём.

Как же он вырос. Он больше не малыш, с которым дозволительно сюсюкать. Я всё отчётливей чувствовала в нём мужчину, на которого можно положиться.

- А ты так нехорошо себя вёл, потому что был зол на меня? – Не скоро я смогу забыть его обидную грубость.

- Я злился на весь мир…

- Прошло?

- Нет. Но я научился скрывать свои чувства.

***

В воскресенье мы с утра до вечера проработали на плантациях деда Захара. Он оказался не старым ещё синеглазым человеком (я, конечно, помнила рассказ Пенелопы Витальевны про долгожительство семейства Марьи Дмитриевны, и теперь, благодаря Мали, верила в эту чертовщину), ростом не менее двух метров с аккуратно зачёсанными на затылок длинными волосами и прилизанной бородой, растущей аж до груди. Чтобы волосы не рассыпались, дед Захар носил на голове повязку со странной вышивкой.

Что странного?

Свастика!

Да, да, настоящая фашистская свастика.

Хотя бы ребёнка постеснялся.

Я не раз замечала затравленный Ванин взгляд на головной убор хозяина непорочненских полей. Ходит между нами невозмутимый важный, как само собой разумеющееся отдаёт распоряжения и не замечает подозрений, поселившихся на наших лицах.

Одежда дяди Захара была по-русски не простая – холщёвая, вся в чудных вышивках рубаха с длинными узкими у кисти рукавами, подпоясанная широким, густо испещрённом рисунками поясом, и холщёвые штаны. На ногах он носил, вы не поверите, — лапти.

Гардеробчик, не иначе как позаимствованный в музее этнографии. Одни вышивки чего стоили. На рубахе преобладали солнца, на поясе — дерева. Это то, что я узнала. Большинство символов я увидела впервые.

У деда Захара в хозяйстве имелось шесть лошадей. Все они сегодня играли роль тракторов. Впряжённые тремя парами, они выполняли главную работу. Три пары лошадей тянули тяжёлые металлические сеялки.

Не берусь судить, но что-то несуразное мне привиделось в этих сеялках, — небось, местное изобретение.

Я бывала на полях, видела, как должна выглядеть настоящая сеялка. Захаровские сеялки похожи на общепринятый стандарт лишь отдалённо. За каждой из трёх пар тянулось аж пять аккуратных неглубоких бороздок уже снабжённых семенами и засыпанных землёй.

Одной парой лошадок управлял сам дед Захар, за сеялкой шла Марья Дмитриевна. Вторую пару вёл Валера, за сеялкой изящной походкой вышагивала молоденькая цыганочка. Кажется, Дойной Валера её называл.

К слову сказать, цыган тоже пригласили на работу, за что им обещались горы продуктов.

Третья пара лошадей досталась нам с Ваней. Ваня сидел на лошади с красивым именем Жасмин и раздувался от гордости. Я намерено плелась позади всех, наслаждалась свежестью воздуха, слепящим золотом ещё не жаркого солнца и созерцанием скудной зелени, где нигде распускающейся на ветвях отдохнувшего после зимы леса.

Работа оказалась несложной, надо было просто идти и смотреть, чтобы сеялка не съехала в сторону. Лошади хорошо знали своё дело — ничто нигде не съезжало.

Вдалеке я слышала смех и беззаботные голоса остальных коллег и цыган. Они занимались рассадой. Очевидно было, что работа всем нравится. Даже мы с Ваней на какое-то время позабыли о своих страхах, по крайней мере, очень старались забыть.

Обед на природе показался нам царской трапезой. Мы ели картошку, запечённую на костре, лепёшки, варённые яйца и всевозможные соленья. Ваня довольно хрустел чёрной подгоревшей коркой и радостно мне улыбался, показывая золу, застрявшую между зубами.

Я почти не прикасалась к пище. Увы, тяжёлые мысли, улетучившиеся в поле, вновь посетили меня. Вот эти люди, что сейчас улыбаются мне, в любой момент могут и готовы воткнуть нож мне в спину. И не только мне, но и моему сыну. Я смотрела на библиотекарей и цыган, рассевшихся по полянке беспорядочными кучками, и не могла поверить, что все они циничные, безжалостные убийцы.

Марья Дмитриевна размахивала перед мужем куском лепёшки и что-то звонко