Если бы солнце никогда не садилось - Ана Хуанг

— Кретин, — сказал Джастин. — У меня начальник — кретин.

— Ты уволен, — напомнил ему Блейк.

— Слава богу. А то твоя тупость может перейти на меня осмосом.

— Блейк. — Сэмми схватил Блейка за плечи и потряс его. Реально потряс. — Как ты думаешь, что ты сделал, когда оттолкнул Фарру? Ты причинил ей боль. Мы оба знаем, какой упрямой она может быть. Она бы не старалась так сильно заставить тебя открыться, если бы ей было плевать. Она дала тебе второй шанс. Она снова доверилась тебе, хотя ты разбил ей сердце в первый раз. И чем ты ей отплатил? Тем, что отпустил её вместо того, чтобы впустить. Ты даже не дал ей шанса быть рядом с тобой.

Блейк открыл рот, но слова не шли.

— Ну и облажался же ты в этот раз. — Джастин снова зевнул. — Удачи в поисках другой девушки, которая будет терпеть твои закидоны.

— Заткнись, Джей, — сказал Лэндон.

Тем временем осознание прокрадывалось по венам Блейка, медленно и коварно, пока не поглотило его целиком.

— Я идиот, — осознал он.

Его друзья издали еще один коллективный стон.

Лэндон зажал переносицу, будто у него была сильнейшая мигрень.

Джастин начал дриблинг мячом, который забрал у Лэндона, с таким видом, будто был на грани того, чтобы запустить его Блейку в лицо.

Сэмми опустился на землю и устало потер глаза рукой. — Мне нужно выпить.

Перед глазами Блейка вспыхнул образ Фарры, уходящей из его квартиры.

БЛЯДЬ.

Глава 37

Раздался звонок в дверь — громкий, неожиданный трезвон, от которого Фарра подскочила и выронила кофе. Керамическая кружка с глухим стуком ударилась о ковер.

Она выдала длинную тираду ругательств, от которых покраснел бы и моряк.

— Иду! — Она проверила, не пролилась ли жидкость на её эскизы. Нет, слава богу. Она бы умерла, если бы пришлось начинать всё сначала.

Фарра закончила работу над квартирой Юлии и теперь занималась оформлением апартаментов редактора журнала в Сохо. Редактор, француженка настолько гламурная, что могла бы составить конкуренцию молодой Брижит Бардо, переехала из Парижа, чтобы занять пост главного редактора в... ну, Фарра не была уверена где именно. Она не спрашивала. Но это должно быть очень статусное издание, если она может позволить себе квартиру в Сохо. Журналы не славились баснословными гонорарами.

Дверной звонок раздался снова.

— Я же сказала, иду!

Фарра промчалась через квартиру к двери, гадая, кто бы это мог быть. Оливия была на работе. Курьеры оставляли посылки в вестибюле, а соседи никогда не заходили просто так. Черт, она даже не знала, как выглядит половина из них.

Она заглянула в глазок. Её сердце екнуло, когда она увидела знакомый блеск золотистых локонов и... это что, плюшевый мишка? Сказать было трудно, учитывая, что объект был настолько велик, что занимал половину обзора в глазке. Фарра видела лишь нечто, похожее на мохнатую коричневую лапу, держащую красный шарик.

Тем не менее, эти светлые волосы было не спутать. Она знала только одного человека с такой шевелюрой.

Влажные ладони Фарры соскользнули с дверной ручки. Она могла бы притвориться, что её нет дома. Но нет, она уже крикнула и выдала свое присутствие.

Проклятье.

Оливия всегда ругала её за то, что она обнаруживает себя прежде, чем увидит, кто стоит за дверью. Фарра отмахивалась от этого как от паранойи, но теперь она поняла, что подруга имела в виду.

Она глубоко вздохнула, придала лицу выражение полнейшего безразличия и открыла дверь.

Несмотря на клятву оставаться безучастной, Фарра не смогла сдержать возгласа изумления при виде представшего перед ней зрелища. Блейк держал плюшевого мишку — огромного, очаровательного медведя, который закрывал собой почти всё его тело ростом в сто девяносто сантиметров. Мишка улыбался ей, держа в лапах блестящий красный шарик в форме сердца; на нем была белая футболка, на которой красным шрифтом было написано: «Прости меня, Фарра», и маленькое сердечко под словами. Другая рука Блейка сжимала самый большой букет, который она когда-либо видела.

Цветочная композиция пестрела фиолетовой гортензией, лавандовыми розами, лавандовыми кустовыми орхидеями — её любимыми — и крупными зелеными суккулентами эхеверии.

Блейк высунул голову из-за меха и цветов. На его щеках появились нервные ямочки.

— Привет.

Фарра захлопнула дверь перед его носом.

— Фарра. — В его голосе послышалась мольба, которая просочилась сквозь дверь и обвилась вокруг её предательского сердца, заскулившего от восторга из-за того, как близко была его вторая половина. — Я просто хочу поговорить.

— Нам нечего сказать друг другу.

Ни за что на свете Фарра не открыла бы эту дверь снова. Её сердце и тело были её врагами. Разум был единственным здравомыслящим из этой троицы, но большинство решает всё, а она не доверяла себе в присутствии Блейка. Сколько бы раз он ни разбивал ей сердце, он умел заставить её таять, словно свечу под жарким пламенем.

Фарра начинала думать, что орган, бьющийся у неё в груди, был своего рода мазохистом.

— Мне есть много чего сказать, — возразил Блейк. — Не заставляй меня делать это через дверь. Твой сосед только что прошел мимо, и я уверен, он подумал, что я сумасшедший сталкер. Они, вероятно, вызовут полицию.

— Вот и хорошо.

Послышалось какое-то шуршание, и как раз в тот момент, когда Фарра подумала, что он ушел, он заговорил снова.

— Прости, ладно? Прости, что вел себя как последний козел в ту ночь, и прости, что оттолкнул тебя. Прости, что я постоянно всё порчу. Я... — Тон Блейка изменился. — На что вы пялитесь? Никогда не видели, чтобы кто-то извинялся? — прорычал он.

Губы Фарры дрогнули в улыбке, прежде чем она подавила её.

Кто-то что-то сказал вдали, последовал хлопок двери, и она услышала, как Блейк фыркнул, прежде чем его голос снова стал умоляющим.

— Прости меня за всё. Пожалуйста, прости меня.

Она была дешевой праздничной свечой, превращающейся в лужицу воска.

Не делай этого, — предупредил мозг. Он умеет красиво говорить, но ему нельзя доверять.

Сделай это, — умоляло сердце. Он прямо там! Иди к нему. Ты же знаешь, что хочешь именно этого.

Тем временем её тело мурлыкало, предпочитая не говорить, а показывать, рассыпая мурашки по всей коже Фарры и раздувая огонь в животе.

Фарра стиснула зубы. После целой вечности нерешительности она распахнула дверь.

— Что ты здесь делаешь?

— Я же сказал.