Парижский роман - Рут Райшл

Он теперь тоже заглядывал в магазин чуть ли не каждый день, просто чтобы посмотреть, какое еще странное и чудесное блюдо сочинит Джанго.

– Он действительно старается, – говорил он почти восхищенно, и Стелла невольно задумывалась, не сравнивает ли Жюль Джанго с собой в роли отца Жана-Мари – и не приходит ли к выводу, что ему до него далеко.

Тем временем эксперты Жюля единодушно подтвердили, что найденный портрет – тот самый, который Викторина Мёран выставила в Салоне 1876 года, и тесный мир искусства пришел в волнение.

– Вы уже решили, что станете делать, продав картину? – спросил у Стеллы Жюль.

Мысль о возвращении в Нью-Йорк казалась Стелле все более тоскливой и удручающей. Она вспоминала свою жизнь там: маленькая неприглядная квартира, однообразная работа, унылая еда и долгие часы в одиночестве. Шесть месяцев в Париже разбудили все ее чувства; теперь ей нужно было гораздо больше.

А кроме того, был еще Джанго. Стелла не сомневалась, что, вернись она в Нью-Йорк, он понесется за ней следом. Это было невыносимо. Джанго не имел понятия о границах, а стойкое сопротивление Стеллы, казалось, его только раззадоривало. К раздражению девушки, он втерся в доверие к мадам Греко, которая приглашала его покурить «Голуаз», а потом впускала в квартиру, когда Стеллы не было дома. Вернувшись, она обнаруживала новые предметы обстановки: антикварную лампу, которую он нашел на блошином рынке, мягкое кресло (его тут же заняла кошка), пару изящных подсвечников. Однажды он прикрепил над плитой мятую черно-белую фотографию: маленький мальчик на коленях у матери. Фотография была разорвана и склеена, но было нетрудно понять, что мальчик – это сам Джанго. Стелла всматривалась в лицо женщины, ища сходство. Было трудно отрицать, что мать Джанго – ее бабушка – действительно похожа на нее. Было странно думать, что она обрела не только отца, но и целую семью.

– А где твой отец? – однажды спросила она у Джанго.

– Погиб незадолго до того, как была сделана эта фотография. Accident de voiture. Автомобильная авария. Maman вышла замуж за его брата; в те дни c’était ce qui se faisait. Тогда так делали. О своих было принято заботиться.

– И дядя стал тебе отцом?

Он помотал головой:

– Non. Он был неплохим человеком, но нам не о чем было говорить. Я ушел из дома, как только смог.

Он тоже в детстве был одинок, подумала Стелла, понимая, что постепенно проникается к отцу симпатией.

– Ты сбежал с цирком?

– Я ведь уже говорил. Мне тогда было тринадцать. Я бродил с ними несколько лет. А потом мы приехали в Биарриц, и я решил остаться. Устроился чистить картошку в ресторане.

– Почему в Биаррице?

Он пожал плечами.

– Cherchez la femme. Ищите женщину… Когда наш роман закончился, я отправился на побережье в Нормандию, et après, Paris. Потом в Париж.

Следующим ходом Джанго стал захват крошечной кухни Стеллы. Он заполнил ее кастрюлями, сковородками и столовыми приборами. В квартире появились растения: мята, кервель, петрушка.

– И вот еще что, – заявил он однажды, – безымянная кошка… c’est trop triste. Слишком грустно. Я дал кошке имя: elle s’appelle Brel.

– Брель?

– Жак – мой любимый певец.

– Начинаю понимать, почему Селия тебя скрывала.

– Elle n’aimait pas Jacques Brel? Или ей не нравились животные?

– Она терпеть не могла животных, называла их грязными тварями. Но я не это имела в виду. Больше всего на свете Селия хотела, чтобы ею восхищались. Ей требовалось обожание. Жизнь она считала соревнованием, и просто не вынесла бы, если бы ее ребенок больше любил своего отца. Понимая, насколько ты неотразим, она просто добилась, чтобы ты исчез.

Лицо Джанго засияло. Он стиснул Стеллу в объятиях.

– Tu m’aimes!

От него пахло шалфеем и лимонами, топленым маслом и его собственным ароматом, жарким и пряным. Стелла высвободилась из его рук.

– Ничего подобного. Я не говорила, что люблю тебя.

глава 25

Стеклянные дома

Гнетущую летнюю жару сменила прозрачная осень, а Джанго и не думал исчезать. Теперь он не прокрадывался в квартиру в отсутствие Стеллы, а являлся каждое утро, приносил свежие фрукты, выпечку и горячий кофе и оставался, чтобы позавтракать с дочерью. Сначала этот маленький ритуал злил и раздражал ее, но потом понравился. Жюль тоже стал заглядывать к ним. Стелле эти совместные завтраки казались очень уютными – а еще они давали ей чувство защищенности, словно в настоящей семье, о которой она мечтала в детстве. Она всегда ценила режим, но впервые позволила кому-то другому составлять ее распорядок дня.

– Интерес к вашей картине растет, – заявил Жюль однажды утром в середине октября, – пора сделать следующий шаг. Как вы смотрите на то, чтобы устроить небольшую вечеринку, выставить портрет и пригласить самых перспективных покупателей взглянуть на него?

– Здесь? – Стелла обвела рукой крошечную комнатку.

– Я подумал, – мягко сказал он, – что мы могли бы сделать это у меня дома.

– Un dîner! – вскочил Джанго. – Parfait![100] Я, разумеется, буду готовить.

Жюль явно был доволен и не казался удивленным.

– В таком случае, – ответил он, – ты, наверное, должен взглянуть на мою кухню. Хочешь, съездим сейчас? Поль внизу.

Джанго схватил Стеллу за руку.

– Ты тоже едешь.

Похоже, они сговорились заранее.

По дороге они почти не разговаривали; все трое смотрели в окно, наблюдая, как дома становятся больше, а сады зеленее. Наконец бесшумно распахнулись кованые ворота с затейливым узором, Поль свернул на подъездную дорожку, и они въехали в заросший сад с такой пышной растительностью, что было трудно поверить, что они все еще в Париже. Сквозь густую листву вдалеке был едва различим дом, мерцающий, как гигантский светлячок. Жюль посмотрел в удивленное лицо Стеллы.

– Вы что же, решили, что я обитаю в том мавзолее своих родителей?

– Почему бы мне так не решить? – возмутилась она. – Ведь Везле…

– О, Везле… – Жюль отмахнулся. – Я там не живу.

– А живете здесь? С каких пор?

– Почти всю жизнь. После того как мы обручились, я повез Северину знакомиться с родителями, и надо было видеть, какой несчастной она выглядела у этого жуткого дома. Дворецкий еще не успел открыть дверь, как она сказала: «Я просто умру, если мне придется жить здесь». Поэтому мне, конечно, пришлось подыскать другой дом.

– Причем совершенно заурядный, – иронично хмыкнул Джанго.

Длинный и низкий, дом был полностью сделан из стекла и дерева, так что казался почти прозрачным. Его сдержанная элегантность была скорее японской, чем французской. Он словно парил над землей, как какое-то хрупкое грациозное существо, готовое в любой момент взмыть в небо.

– Северина вошла в ворота, – рассказывал