Академия Высших: выпускники - Марта Трапная

их не трогать. А потом нарушил свое слово. Потому что его желание значило для него куда больше, чем… что? Вот в чем была сложность работы с Мурасаки. Он не признавал авторитетов кураторов и декана. Захочет ли он отомстить? Едва ли.

– Если говорить откровенно, я не знаю, мстительны ли они. Думаю, что нет. Но я не могу гарантировать, что в одни прекрасный день им не захочется отомстить нам.

– Что ж, и на том спасибо, – пробормотал декан. – Зато я могу гарантировать, что им захочется вернуться. И я боюсь, что однажды они придумают, как это сделать.

– Не разбудив Древних? Едва ли.

– Ты слишком уверена в своих догадках, – грустно сказал декан. – Это тебя однажды погубит. Почаще сомневайся, Конни. Это полезно… для выживания.

– Мне казалось, тебе нравится моя самоуверенность.

– Это разные вещи.

Они замолчали. Констанция допила коктейль и отбросила бокал куда-то в сторону, он с тихим шорохом откатился к дальней стене и замер там. Кай тоже допил свой темный ром и опустевший стакан сам собой оказался на стойке бара. Мужчина и женщина смотрели в окно, на темное небо без звезд и лун и видели в этой темноте каждый свое. Хотя на самом деле там было только ночное небо. В нем не было ответов на вопросы, в нем не было намеков на будущее или теней прошлого. В нем не было ничего. Поэтому они и приходили в это место.

– Ладно, – сказала Констанция, – хорошо. Я согласна. Нам нужен запасной план.

– Так-то лучше, Конни, – тихо сказал декан и пересел на диван.

Глава 33. Снова в себе

Диван был восхитительно мягким, а подушка под головой идеально повторяла изгиб шеи и затылка. И это было невыразимо приятно, будто до сих пор Сигме приходилось спать на камнях. Сигма ощущала шеей плюшевую поверхность подушки и наслаждалась этим чувством. Простое прикосновение плюша к шее, а столько удовольствия! Она погладила пальцами обивку дивана. Шершавые рубчики чередовались с крохотными торчащими ворсинками. Изумительно! Такие разные ощущения и их чередование, и то, что она может ощущать телом – и мягкость плюша, и колючки ворса и шершавость ткани доставляли ей настоящее наслаждение. Сигма провела ладонью еще раз по ткани дивана и вдруг замерла.

Стоп! Откуда такая эйфория? Сигма не понимала. А если сейчас она откроет глаза и начнет восхищаться потолком? Дальше что? Улыбаться просто потому, что можешь улыбаться? Она зажмурилась и стиснула губы.

– Тебе плохо? – услышала она голос Мурасаки.

– М-м-м, – промычала Сигма, – не трогай меня, пожалуйста, еще пару минут.

– Как скажешь.

Голос замолчал, но Сигма не услышала ни шагов, которые бы говорили о том, что Мурасаки ушел из комнаты, ни даже звуков, которые бы говорили, что он отвернулся от нее. Сидит где-нибудь в кресле и смотрит на нее, не отрываясь.

Сигма открыла глаза. Потолок был обычным. Белым. Приступа восторга от его созерцания Сигма не испытала. Уже хорошо. Она осторожно скосила глаза в сторону. И, конечно же, ничего толком не увидела, кроме верхнего угла стены. И крохотного пятнышка паутины между стеной и потолком. Паутина вызывала раздражение. Ага, это уже лучше, чем беспричинная радость.

Сигма рывком села. Мурасаки развалился на полу у стены напротив дивана и листал какой-то каталог с объективами. И Мурасаки тоже показался ей невыносимо красивым. Длинные тонкие пальцы, подхватывающие листы журнала. Черные блестящие волосы, спускающиеся мягкой волной на лоб. Изящный изгиб шеи. Сама поза – ленивая грация гибкого и сильного человека. Простая черная футболка с широким вырезом, в котором виднелась тонкая ключица, похожая на крылышко птицы. Кожа – ровная и гладкая, как будто светящаяся изнутри. Широкие лиловые брюки… Сигма зажмурилась и потрясла головой. Да что с ней?

Она осмотрелась. Нет, комната не вызывала в Сигме острого восторга. Да, Сигме нравился ее кабинет: большое окно с бежевыми жалюзи, широкий стол, диван и несколько шкафов для техники не занимали весь объем. Возможно, здесь можно было бы поставить еще столик и кресла, или цветок, или еще какую-нибудь интерьерную диковинку, но Сигма не хотела. Здесь она могла делать зарядку, раскладывать на полу километры распечаток, уставить хоть всю комнату штативами, когда было надо. И для этого не приходилось бы ничего двигать. Комната была удобной. Функциональной. Но восторга не вызывала. Ладно, – решила Сигма, – будем разбираться, – и снова посмотрела на Мурасаки.

Он поднял глаза на нее и улыбнулся. Улыбка ослепляла, как солнце. Сигме снова захотелось зажмуриться, но она не могла отвести от него взгляд.

– Привет, – сказал Мурасаки.

– Привет, – сказала Сигма. – Что со мной?

– А что ты чувствуешь?

– Мне все слишком нравится, – призналась Сигма. – Какая-то идиотская эйфория. Так и должно быть?

Мурасаки задумался. Потом едва заметно покачал головой.

– Честно говоря, не знаю.

– Ты что-то напортачил? Сделал не так?

Мурасаки засмеялся.

– Я все сделал так.

– Тогда что со мной?

Он пожал плечами.

– Думаю, тебе нравится ощущать себя собой.

– А я всегда была… – начала было спрашивать Сигма и замолчала, поняв, что знает ответ на свой вопрос. Она хотела спросить, всегда ли она была такой телесно–ориентированной, обращающей внимание на тактильные штучки вроде фактуры ткани, и поняла, что нет. Но ей всегда было комфортно в своем теле, вот это было точно. Ей не хотелось быть выше или ниже, более плотной или более хрупкой. И вот сейчас она снова ощущала свое тело своим. Она могла при желании контролировать каждую мышцу. Пошевелить ушами. Подергать любой бровью. Встать на мостик. Пройтись на руках. Вот что к ней вернулось. Не идиотская эйфория от тактильных контактов, а способность ощущать все свое тело, целиком, до последней клетки. И делать с ним все, что ей захочется.

– Ничего себе, – прошептала Сигма, – какой неожиданный побочный эффект.

Мурасаки улыбнулся и отложил каталог в сторону.

– Лучше убери туда, откуда ты его взял, – сказала Сигма.

Мурасаки встал и положил журнал на стол. Сигма следила за тем, как он двигается – четко, красиво, без единого лишнего жеста или движения. Будто заранее рассчитал.