Оружие Ада - Элль Рид

— Уилсон, ты ничего не терял? — спрашиваю я ровным голосом.

Тот чуть не роняет тарелку. К счастью, я дождался момента, когда он почти поставил её на дерево.

— Сэр… я, э-э… — он запинается и сглатывает, застыв в полупозиции.

Я лезу в карман брюк и достаю его пропуск. Швыряю карту ему. Стараюсь, чтобы страх в его глазах только рос.

— Тебя не учили, что эту вещь нужно всегда держать при себе?

Он ловит пропуск и садится.

— Сэр, мне очень жаль. Я оставил его на столе, когда выскочил в уборную. Не думал, что кто-то из офицеров его возьмет.

Таррон и Доминик всё еще стоят у раздачи, хотя их тарелки уже полны. Таррон выглядит напуганным — вероятно, гадает, припомню ли я ему его собственные проколы с пропусками. Доминик же набивает рот тостом, наслаждаясь зрелищем.

— Тебе повезло, что его нашла Несущая Смерть. — Кровь отливает от лица Уилсона. — Она передала его мне, хотя и не раньше, чем успела им воспользоваться.

— Этого больше не повторится, обещаю.

— Надеюсь. Потому что если я еще раз увижу твой пропуск отдельно от твоего тела, я попрошу Дома вшить его тебе под кожу хирургическим путем.

— Виноват, сэр.

— Тебе повезло, Уилсон, у меня сегодня щедрое настроение.

— Это уж точно, — подает голос Таррон, наконец решив, что зона безопасна. — Ты орал на меня как горгулья, когда я совершил ту же ошибку.

— Хочешь об этом поговорить? — Я вызывающе наклоняю голову. Чашка кофе замирает на полпути к его губам.

— Нет, забудь.

Он утыкается в свой завтрак.

Оставив их в покое, я обращаюсь к Доминику:

— Как быстро ты можешь срастить пару костей?

— У меня есть готовый отвар. На пальцы, нос или другие мелкие переломы уйдет пара часов. Если пойдешь ломать коленные чашечки или ребра — рассчитывай на сутки. И снадобья хватит максимум на дюжину человек.

— Хорошо. Пора показать этим участникам, что на самом деле значит злить демонов Ада.

За столом раздается смех. Я заканчиваю завтрак и уношу посуду.

— Жду вас в блоке камер, когда закончите, — приказываю я.

***

Эта партия оказалась крепче, чем может показаться. Я лично допросил троих подозреваемых, и ни один не сломался под давлением — в отличие от их костей. Признаю, последнему я с досады сломал пару ребер.

Смахнув остатки крови с рук, я подаю знак камере в углу, что нужен Доминик, и оставляю номер Восемьдесят Три без сознания.

Следующий в списке — номер Шестьдесят Два, Кэмерон Дидемия. В смертном мире он был частным детективом. Также имел успехи на поприще наемного убийцы, но работал по мелочи и, кажется, завязал, когда детективный бизнес пошел в гору.

Открыв дверь его камеры, я сразу понимаю: этот фрукт будет другим. Ярость в его глазах говорит о том, что ему совсем не нравится сидеть в клетке, как животному. Он устроился в углу, подтянув одно колено и скрестив руки.

Если его и смущает мой вид — промокшая одежда и руки в красных пятнах, — он этого не показывает. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, скрестив ноги в лодыжках.

— От тебя зависит, как всё пройдет.

— Что бы я ни выбрал, всё закончится кровью, верно?

— Необязательно. Если начнешь говорить.

— А что говорить? Если я скажу, что ничего не знаю, ты не поверишь, — цедит он.

— Тут ты прав, Шестьдесят Второй. Не может быть, чтобы ты не знал абсолютно ничего. Все здесь в какой-то мере профессионалы. Вы все знаете об убийствах. У тебя, с твоим прошлым, наверняка есть теории.

Он усмехается.

— Мысли есть, это да.

— Я весь во внимании.

— Вы не тех людей прессуете.

— Вот как?

— Ага. Вам стоит присмотреться к тому, кто на каждом шагу хвастается своими навыками убийцы.

Мне не нужно уточнять, что он имеет в виду Номер Тридцать Девять, Уайатта. Я молчу, позволяя тишине стать приказом продолжать. Мне интересно, какие у него доказательства — Уайатт и так в моем списке подозреваемых, пусть даже женщина, с которой я теперь связан, крутит с ним шашни.

— Ну, вы знали, что он вломился в учебные классы? Уверен, он и в корпус офицеров проникал.

Ни то, ни другое для меня не новость. Хотя со вторым он ошибается: Тридцать Девятый сбежал из этих самых камер. Он просто не в курсе, как внимательно мы следим за его привычкой вскрывать замки. Несмотря на привязанность Тациты, она честно рассказывала, куда он пробирается, включая комнаты других участников.

— И это всё, на чем строятся твои выводы? — Я выковыриваю кусочек чужой кожи из-под ногтей.

— Он еще и свою комнату укрепил.

— Откуда тебе это известно?

Опять же, не новость. Стража ежедневно проверяет комнаты, пока участники на лекциях. Когда возникли проблемы с доступом к комнате Тридцать Девятого, мне пришлось звать Хаоса. Нет такого замка, который не открыла бы этот ведьмак.

Шестьдесят Второй молчит.

— Мое терпение на исходе. Ничего из сказанного не связывает его с убийствами.

Я делаю шаг вперед, готовясь проверить, развяжет ли боль его язык.

У него хватает ума встать. Но на этом интеллект заканчивается: придурок решает нанести удар первым.

Я легко уклоняюсь, перехватывая его предплечье. Движением, которое я могу выполнить во сне, я впечатываю его в стену: лицо в кирпич, рука заломлена за спину.

— Это была ошибка, — рычу я; пантера ворочается под самой кожей.

Я выбиваю его ногу, лишая равновесия, и хватаюсь за мизинец прижатой руки. Без малейшего сожаления я дергаю его назад. Кость ломается с громким хрустом, который тут же тонет в крике боли.

— А теперь попробуем еще раз, — шепчу я ему в ухо. — Есть реальные доказательства, что убийца — Тридцать Девятый? Или он просто хвастливый выскочка, который любит лазить там, где не просят?

— Вы заметили, что из его команды никто не погиб? — Шестьдесят Второй тяжело дышит, безуспешно пытаясь оттолкнуться от стены свободной рукой. Он пытается ударить меня локтем в бок, но с такого угла удар выходит слабым.

— Его команда не единственная, что осталась в полном составе. Ты просто хватаешься за соломинку, не так ли?

Следом я ломаю безымянный палец. Он орет, колени подкашиваются, и мне приходится удерживать его вес.

— Пошел ты, — выплевывает он; кровь пачкает стену. Видимо, прикусил щеку или язык.

— Знаешь, Шестьдесят Второй, ты первый, кто реально назвал имя другого участника. За это я должен тебя похвалить. — Он бледнеет, будто чувствует, что я скажу дальше. — Остальные молчали как рыбы,