Бывшие. Притворись моей женой - Татьяна Катаева

И как бы мне ни хотелось ещё хоть немного побыть в кровати рядом с Настей, я всё равно встаю. Потому что моя дочь — командир. А я, чемпион мира по боксу, подчиняюсь ей без сопротивления.

Мы живём в Италии, на берегу моря. Наш дом стоит на холме, и каждое утро я выхожу на балкон с чашкой кофе и не могу поверить, что всё это — по-настоящему.

Настя выходит следом, босиком, с чуть растрёпанными волосами, и в этот момент я думаю, что жизнь, наверное, всё-таки умеет исправлять ошибки. Если ты сам этого хочешь.

Моя незабудка носит под сердцем сына. Когда я впервые услышал сердцебиение на УЗИ — я не сдержался. Просто заплакал. И мне не было стыдно за эти слёзы. Потому что они не были слабостью. Потому что это как раз таки сила.

Я держал руку Насти и клялся себе, что никогда больше не позволю страху или гордости разрушить то, что мы строим.

Сейчас я забочусь о ней, как хрустале. Мама смеётся, говорит, что я похож на наседку.

Но мне всё равно. Если Настя хочет мороженое в два ночи — я еду. Если ей хочется солёных огурцов и клубники одновременно — я достану.

Она смеётся, что я стал слишком домашним. А я просто стал счастливым. Таким, которым не был никогда. Потому жизнь без Насти была адом. Жизнь без Маши была адом. А с ними... Мне всё в кайф.

Маша теперь ходит в садик. Мини-леди выбирает наряды для детского сада, как будто готовится покорять весь мир. Хотя, думаю, в будущем так и будет. Перед ней откроются все дороги. Я сделаю для этого всё возможное.

Каждое утро я отвожу её сам — даже если накануне поздно вернулся с тренировок.

Она выбирает мне рубашку, проверяет, чтобы я не забыл «её поцелуй в карман», и строго предупреждает воспитательницу:

— Папа заберёт меня в четыре, — вполне серьёзно говорит. — У нас с ним репетиция танца.

— Хорошо, Машенька, — говорит ей воспитательница, — до выступления ещё много времени.

И да, моя принцесса вполне серьёзно говорила, что у нас репетиция. Потому что Назар Демченко танцует на утреннике с дочерью. Под детскую песенку. В балетной пачке.

Да, именно так.

Вся Италия потом гудела от фотографий «боксера Демченко, покоряющего балет». Настя смеялась до слёз. А Маша гордо заявила:

— Это мой папа! Самый сильный и самый красивый!

Я давно понял, что ради этих двух девочек я готов на всё. Да и не тогда я это понял, а намного раньше. Даже когда творил глупые поступки, не поддающееся логике.

Сейчас же я за любую глупость, на любые танцы, лишь бы они смеялись.

По вечерам, когда море шепчет за окном, я часто подолгу смотрю на Настю.

Она сидит в кресле, перебирает детские вещи и прикладывает руку к растущему животу, и я ловлю себя на том, что сердце ноет от нежности.

— О чём думаешь? — спрашивает она, не поднимая глаз.

— О том, что если бы мне когда-то сказали, что я буду сидеть вот так — дома, среди игрушек, под звуки мультиков, с женой и дочкой, и ждать сына… я бы не поверил.

— И что, жалеешь? — поддразнивает она.

— Ни секунды, — отвечаю я. — Всё, что было — стоило этого момента.

Маша забегает в комнату, в короне и с куклой под мышкой.

— Папа, ты принц, я принцесса, мама — королева!

Я встаю, беру Настю за руку, целую в висок и шепчу:

— Королева моего сердца.

Она улыбается. Та самая, родная, настоящая улыбка, ради которой я, кажется, когда-то и начал дышать.

Скоро нас будет четверо.

И если раньше я дрался за титулы, за победы, за славу — теперь я дерусь только за это.

За наш дом, за наш смех, за каждое «па-па, я тебя люблю».

Потому что это — мой настоящий бой. И я, наконец, побеждаю.

***Снег за окном тихо шуршал под фонарями, ложился ровным белым ковром на улицы столицы, на крыши домов, на машины под подъездами.

В воздухе пахло елью, свежей выпечкой и какао — Настя, конечно, уже умудрилась превратить кухню в маленькую фабрику чудес, а Маша бегала по дому, напевая свои любимые песенки, запинаясь на словах «С новым годом!».

Я сидел в гостиной, держа на руках Марка.

Наш сын.

Растягивал губки в странную гримасу, а потом рассмеялся, и я понял, что уже никогда не смогу устоять перед этим смехом. Он родился в сентябре, а теперь мы встречаем с ним первый зимний праздник.

— Папа, ёлка такая красивая! — Маша подпрыгнула, указывая на мерцающие огоньки на ёлке.

Я тихо рассмеялся, чуть покачивая Марка на руках. Он уже пытался тянуть ручки к мигающим гирляндам, а я отводил его аккуратно, чтобы не повредить.

Настя вышла из кухни с тарелкой печенья и чашкой горячего чая. В её глазах был тот особенный блеск, который я научился видеть только за эти месяцы. Тот, который раньше я мог видеть лишь в своих мечтах, когда представлял, что она снова рядом.

— Как вы тут без меня? Квартиру вверх дном не перевернули? — улыбается и отпивает из чашки глоток чая. А потом резко морщится. — Ай, горячо.

— Не спеши. Никто тебя не подгоняет. Вон, смотри, какая у нас тишина.

— Ага. Знаю я вашу тишину. Сейчас Маркуша запах молока учует и включится сирена.

Сын как по заказу открывает глаза, несколько раз ими моргает. И, поймав в фокус меня, а не маму, включает свою сигнализацию. Проверьте, это громче, чем воздушная тревога.

— Ну вот, а что я только что говорила? — отставляя чашку на тумбочку, забирает его у меня. — Я пойду его покормлю, а ты посмотри за курицей, чтобы не пригорела в духовке.

— Как скажешь, моя королева.

Через пятнадцать минут я зашёл в детскую. Марк уже крепко спал в своей кроватке. Настя ещё немного покачивала кроватку и напевала колыбельную. Вся такая... родная и любимая, что каждый раз хочется вжаться в неё сильнее и не отпускать. Стать одним целым.

Мы тихо вышли из детской, Настя шла рядом, держась за мою руку. Тёплый свет гирлянд на ёлке отражался в её глазах, и я ловил себя на мысли, что всё это — как сон, но настолько настоящий, что невозможно проснуться.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я иногда думаю о том дне… о том, как ты появился снова.

Я улыбнулся, прижимая её руку к себе:

— Не хочу о плохом. Лучше о хорошем.