Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

— Возвращайся быстро.

Она низко кланяется ему.

— Да, сэр.

Горничная не берет монету и спешит прочь, её красная фетровая юбка напоминает колокол. В своём оцепенении я представляю себе крошечные ножки в коричневых кожаных тапочках, быстро скользящие по серым половицам коридора. Были ли туфли коричневыми в моем видении? Я не знаю, почему думаю, что они коричневые…

Мир вращается и колеблется под гремящий гром, здание трясётся. На мгновение я боюсь, что нас поразила та оранжевая молния и крыша обрушивается, но нет. Это Мерк. Он поднял меня с пола в коридоре и несёт в нашу комнату, к кровати. То, как он укладывает меня, словно я что-то хрупкое, вызывает слёзы на глазах.

Особенно потому, что мне кажется, что горничная с прекрасным голосом никогда не видела к себе такой доброты.

Мерк садится рядом со мной на краю кровати, его бедро наклоняет матрас так, что моё тело прижимается к нему. У него на теле столько оружия, но когда этот мужчина смотрит на меня, я чувствую, будто он безоружен.

— Мы сегодня проделали долгий путь, — говорит он. Его мозолистая рука касается моего подбородка, и он отводит мешковину, которую я использовала в качестве маски. — Ты хорошо справилась.

— Особенно с птицей?

Мерк улыбается.

— Особенно с ней.

Когда он освобождает меня от ткани, холодный воздух приятно ощущается на коже.

— Я устала, — говорю я хрипло.

— Я знаю. Ты отдохнёшь здесь. Мы принесём тебе всё, что нужно.

Ты — здесь, думаю я про себя. Вот что мне нужно.

Мерк убирает мои волосы назад, и я закрываю глаза вместо того, чтобы смотреть ему в лицо. Сейчас я больше ничего не могу вынести, особенно когда боли в моём теле сливаются до такой степени, что я не могу отличить свою собственную… от того, что предстоит пережить той молодой девушке: между одним морганием и следующим видение атаки сменяется, и я вижу её, сжимающуюся от страха, её лицо уже в синяках и порезах, а глаза широко раскрыты от ужаса.

— Я не ухожу, — говорит Мерк, вставая с кровати.

Пока не уходишь, я добавляю про себя.

Мужчина подходит к двери и стоит там, заполняя проём своим телом, его широкие плечи и крепкие сапоги надёжней, чем панели и задвижка. Он ждёт еду и питьё и охраняет меня.

Пока он со мной.

Как я смогу справиться без него? Где я буду жить в долгосрочной перспективе и какую жизнь здесь я буду вести?

Я перемещаю руку к бедру и ощущаю мешочек, полный золотых монет Мар. Если бы только я знала, как использовать их безопасно… или здесь не имеет значения, что на них печать Двора? Видит Судьба, мы далеко от Просперитуса…

Молодая девушка возвращается с подносом, и Мерк позволяет ей войти в номер, прежде чем запереть нас троих вместе. Она подходит ко мне и ставит поднос на пол рядом с кроватью. Протягивает мне глиняную чашу.

— Это освежит вас после всех испытаний.

Она звучит мягко, и в слогах я слышу оттенки того певчего голоса. Моё сердце сжимается, когда горничная подносит чашу к моему рту, и я чувствую запах лимона. Когда я колеблюсь, девушка кивает и подносит край к своим губам. Её глоток не маленький и очень заметный, тонкое горло колеблется, когда она проглатывает воду.

— Это безопасно, клянусь.

Но я медлила не по этой причине.

— Спасибо.

Садясь, я протягиваю ладони, и когда она вручает мне напиток, на её запястьях видны синяки, когда рукава поднимаются.

Девушка, должно быть, замечает мой взгляд, устремлённый на пятна, потому что быстро отступает и поправляет на себе одежду.

— Выглядит неплохо, — бормочу я, демонстративно делая глоток.

Вкус лимона наполняет мой рот, и по телу пробегает лёгкое покалывание, когда я опустошаю чашу одним глотком. Подняв голову, я вижу, как девушка меняет чашу на тарелку свежего хлеба, порванного на кусочки, без сомнения, её нежными руками. Я беру только один — лишь потому, что она принесла их мне, но деликатный вкус пробуждает мой аппетит. Голод — действительно лучшая приправа, и, когда я беру ещё один кусочек, и он тает у меня во рту, я решаю, что это, возможно, лучшая еда в моей жизни.

Вдруг порыв ветра трясет ставни, и оранжевая молния озаряет нашу комнату, начиная с того угла, который, как я полагаю, выходит на переулок.

И вот начинается дождь. Звук капель вызывает у меня воспоминания о крысах в туннеле, их лапки бегут быстро и легонько.

Девушка выдыхает с усталостью, которая не имеет ничего общего с недостатком сна, и моргая, на изнанке век я снова вижу её в тот момент смерти — она сжалась в комок, умоляя остановить побои, со сковородкой, занесенной над её головой. У неё синяки на виске, как и вокруг шеи.

Она не старше. А её волосы, подстриженные коротко как у мальчика, больше не…

Снова раздается треск молнии, и горничная почти успевает подавить свой вздох.

— Буря пройдет, — говорю я хрипло, поднося хлеб к губам.

— Не здесь. Здесь они задерживаются на дни. — Она заставляет себя улыбнуться. — Но вам повезло… у вас есть укрытие. И… безопасность.

Её взгляд устремляется в сторону Мерка, и я задаюсь вопросом, осознает ли она, как съеживается всем телом.

— Дни? — спрашиваю я, чтобы удержать её с нами.

Она кивает.

— А потом придет наводнение. Я не знаю, куда вы направляетесь, но путь на юг будет закрыт надолго.

— Почему? — требует Мерк, снова садясь на кровать.

Она почти успевает скрыть дрожь, но реакция слишком быстрая для её самообладания — всплеск страха вырывается из её мышц, хрупкое тело дергается с головы до пят под красной одеждой.

Более мягким тоном Мерк говорит:

— Расскажи мне больше о южном пути? Пожалуйста.

Служанка садится на пол, её юбка собирается в ровные складки, словно веер. Когда она сцепляет пальцы и кладет руки на колени, она напоминает живую куклу, её фарфоровая кожа контрастирует с тёмными волосами, обрамляющими сердцеобразное лицо.

— Есть только один путь через вершины Розар, — отвечает она. — И если бы вы пришли вчера, то успели бы пройти. С этим дождем наводнение заставит вас ждать.

— Горы можно преодолеть, даже в ливень.

Она качает головой.

— Драконы охраняют свои гнезда, поэтому нужно держаться ближе к земле, но наводнение сделает это невозможным, особенно когда Старая Тропа заблокирована.

— Значит, есть два пути, а не один?

— Мне жаль. — Горничная снова качает головой, её руки скручиваются, словно она боится расстроить кого-то из нас. — Я