Невеста с придурью. - Людмила Вовченко

Я сказала: руки при себе. Он и так тебя слышит.

В глазах Изабель вспыхнуло то самое женское бешенство, которое всегда рождается не от обиды, а от унижения. Особенно когда унижает не мужчина, а другая женщина.

— Ты мне приказываешь?

Анна чуть склонила голову.

— Пока нет. Пока только напоминаю, где ты стоишь.

— В доме моего ребёнка!

— В доме, который ты бросила.

Вот теперь удар был точным.

Изабель побелела так резко, что даже краска на губах стала выглядеть вульгарнее.

— Ты ничего не знаешь!

— Я знаю достаточно. Девочка болеет и боится, что её отдадут. Тебя здесь не было. Этого мне уже хватает, чтобы не слушать про материнское сердце.

Изабель развернулась к Рено.

— Ты позволишь ей так со мной говорить?

Он перевёл взгляд с одной на другую.

И ответил совсем спокойно:

— Я не вижу здесь лжи.

Этого Изабель явно не ожидала.

Она отступила на шаг.

Потом сразу же попыталась сменить тон — мягче, тише, почти плаксиво:

— Рено, ты же знаешь, как мне было тяжело… я была одна… без защиты… я не думала, что всё сложится так…

— А как ты думала? — вдруг спросила Анна.

Изабель зло обернулась.

— Что?

— Как ты думала, это сложится? — Анна смотрела на неё ровно. — Что ты уедешь, а ребёнок останется здесь, как забытая лента, а потом, когда тебе станет трудно, ты вернёшься и тебя впустят обратно с благодарностью? Интересно устроено у тебя в голове.

Жеро за спиной Анны закашлялся так подозрительно, что Алис пнула его в сапог.

Рено не сводил с жены взгляда.

Изабель же теперь смотрела на Анну так, будто хотела или ударить, или расплакаться, а лучше — всё сразу.

— Ты… — выдохнула она. — Ты просто боишься, что я заберу то, что должно было достаться мне!

— О, — сказала Анна, — вот теперь ближе к правде.

Беатриса сошла с крыльца. Неторопливо. Но от её приближения двор стал как будто уже.

— Хватит, — сказала она. — Будешь кричать — уедешь сейчас же. Хочешь говорить о ребёнке — говори. Хочешь говорить о деньгах — тоже говори прямо. Но не разыгрывай передо мной дурной театр. Я слишком стара, чтобы платить за такую пьесу.

Изабель повернулась к ней.

— Вы всегда меня ненавидели!

— Нет. — Беатриса даже не повысила голос. — Для ненависти нужно уважение. Я просто сразу поняла, что ты любишь себя больше любого дома.

Изабель задрожала. Уже не от холода. От ярости и бессилия.

— Я хочу видеть дочь, — сказала она наконец.

Рено ответил раньше всех:

— Нет.

И на этот раз в его голосе было не просто спокойствие.

Сталь.

— Пока ты не успокоишься и не вспомнишь, что здесь не ты ставишь условия.

Она уставилась на него.

— Ты не имеешь права!

— Имею.

— Я её мать!

— На словах.

Тишина.

Потом она сделала то, чего Анна, наверное, и ждала, но всё равно презирала сильнее всего: расплакалась.

Не красиво.

Не трогательно.

Зло.

Слёзы пошли вместе с перекошенным ртом, с дрожью, с надсадным дыханием. И в этом не было раскаяния. Только ярость человека, которого лишили власти над тем, что он считал своим.

— Я не уеду! — выкрикнула Изабель. — Слышишь? Не уеду! Я имею право! Я буду ждать! Я останусь здесь, пока она сама не выйдет ко мне! Я…

— Ты останешься, — вдруг сказал Рено.

Все замолчали.

Анна перевела на него взгляд.

Беатриса — тоже.

Изабель всхлипнула, не сразу поверив.

— Что?..

— Ты останешься, — повторил он. — На одну ночь. В комнате над кладовой. Утром поговорим. Если за это время ты устроишь хоть одну сцену, полезешь к девочке или начнёшь шептать людям в доме, тебя выведут с рассветом.

Изабель часто заморгала.

Поняла. Не победа. Передышка.

Но всё равно ухватилась за это, как за милость.

— Хорошо, — быстро сказала она. — Хорошо. Я… я могу подождать. Конечно.

Рено кивнул Мартену.

— Проводи.

Потом посмотрел на Жеро.

— Сундуки наверх. И чтобы она не бродила.

— Понял, господин.

Изабель бросила ещё один взгляд на Анну — ядовитый, почти звериный. Но ничего не сказала. Может, поняла, что сейчас это будет ошибкой. Может, просто выдохлась.

Когда она ушла, двор словно разом опустел.

Анна медленно перевела дух.

— Ты это серьёзно? — спросила она у Рено.

— Да.

— Зачем?

Он посмотрел на неё прямо.

— Чтобы завтра закончить это раз и навсегда.

Она хотела ещё спорить. Уже чувствовала, как слова собираются в горле. Но увидела его лицо — усталое, жёсткое, сосредоточенное — и удержалась.

Потому что поняла: он не колеблется. Он решает.

Это было не всегда приятно.

Но это можно было уважать.

— Хорошо, — сказала она.

Беатриса бросила на сына долгий взгляд.

— Если к утру она не свалится с лестницы, это будет исключительно из милости Божьей, — сухо заметила она.

— Мать.

— Что «мать»? Я стараюсь быть христианкой, но не волшебницей.

Жеро уткнулся лицом в ворот, чтобы не заржать.

Анна всё-таки не выдержала.

— Если она свалится, — сказала она, — я, пожалуй, сначала проверю, не дышит ли. И только потом