Невеста с придурью. - Людмила Вовченко

Рено посмотрел на неё.

И вдруг — несмотря ни на что — в его глазах мелькнула та самая теплая, темная насмешка, от которой у нее всякий раз сбивалось дыхание.

— Я очень надеюсь, — тихо сказал он, — что этой ночью ты не будешь ходить по дому.

— Это почему ещё?

— Потому что я тебя знаю.

— Вот как? Уже?

— Достаточно.

Беатриса, разворачиваясь к дому, буркнула:

— Господи, избавь меня от взрослых людей с характером и дай вместо них мешок репы. Репа хотя бы молчит.

— Вретёте, — сказала Анна. — Репа в вашем доме тоже бы начала огрызаться.

— И ты бы её научила.

— Конечно.

Беатриса фыркнула и ушла.

Матильду в тот вечер пришлось отвлекать.

Анна забрала её к себе, усадила на кровать, дала Лиз, кусок новой мягкой кожи и шнурок — «делать седло для куклы, если руки очень чешутся лезть в чужие разговоры». Девочка чувствовала, что в доме не так. Но не знала как именно. И Анна, глядя на тонкое серьёзное лицо, на уже выздоровевший, живой взгляд, вдруг особенно остро поняла: нет, эту девочку никто не будет дёргать туда-сюда, как неудобную вещь. Ни мать. Ни судьба. Ни прошлое.

— Она красивая? — вдруг спросила Матильда, глядя на кожаный лоскут в руках.

Анна застыла.

— Кто?

Девочка не смотрела на неё.

— Та женщина. Которая приехала.

Вот оно.

Слуги могли молчать. Беатриса — не договаривать. Но дом всё равно дышал новостью, и ребёнок это считал, как считывал раньше кашель, злость и чужие шаги у своей двери.

Анна села рядом.

Не слишком близко, чтобы не испугать.

— Да, — сказала она честно. — Красивая.

Матильда кивнула.

— Я помню.

Сказано было спокойно. Без слёз. Но слишком взрослым тоном.

Анна тихо спросила:

— Ты хочешь её видеть?

Матильда пожала плечами.

Жест отцовский.

— Не знаю.

— Это тоже честно.

Девочка наконец повернулась к ней.

— А если она захочет забрать меня?

Анна взяла из её пальцев кусок кожи и отложила в сторону.

— Тогда ей придётся сначала поговорить со мной.

— И с папой?

— И с папой.

Матильда посмотрела в окно, за которым уже темнело.

— А вы будете ругаться?

Анна невольно усмехнулась.

— Скорее всего.

— Сильно?

— Как понадобится.

Матильда подумала.

Потом вдруг, почти шёпотом, спросила:

— А вы меня оставите здесь?

Анна повернулась к ней всем телом.

— Я?

Девочка кивнула.

— Нет, Матильда. Я тебя отсюда не гоню. И никто не гонит. Ты дома.

Матильда долго смотрела на неё. Потом вдруг придвинулась ближе. Совсем чуть-чуть. Не в объятие. Просто ближе. И это маленькое движение сказало Анне больше любой благодарности.

Она осторожно погладила девочку по волосам.

— А теперь, — сказала она, — если уж мы обе не собираемся плакать, покажи, как ты собиралась делать седло. Пока Лиз не уехала к чёрту на голой лошади.

Матильда фыркнула.

И Анна поняла: всё, ночь можно пережить.

Но спокойной она не стала.

Позднее, когда девочка уснула прямо поверх одеяла, с Лиз под рукой и кожаным «седлом» у носа, Анна вышла в коридор. Дом был тихий, но не спящий. Внизу у очага ещё тлели угли. Где-то в сенях скрипнула дверь. Наверху — там, где поселили Изабель, — было тихо. Слишком тихо.

Она стояла в коридоре, сложив руки на груди, когда из тени шагнул Рено.

— Я знал, что ты не ляжешь сразу.

— И что, рад этому?

— Нет.

— Врёшь.

Он подошёл ближе. На нём была тёмная домашняя рубаха, волосы распущены, и от него пахло дымом, кожей и чем-то тёплым, от чего у неё самой делалось не теплее — опаснее.

— Ты злишься, — сказал он.

— Да.

— На меня?

Она прищурилась.

— Чуть-чуть.

— За то, что я оставил её до утра?

— За то, что я вынуждена с этим соглашаться.

Он кивнул.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты её знаешь как прошлое. А я вижу её как беду, которая уже встала ногой на наш порог и думает, нельзя ли устроиться удобнее.

Слово наш прозвучало само.

И оба это услышали.

Рено медленно поднял руку, коснулся её затылка, притянул ближе.

— Именно поэтому я и оставил её до утра.

— Чтобы что?

— Чтобы она поняла: это уже не её место. И не её дом. И не её ребёнок по праву прихоти. Если выгнать сразу — будет вопль и дорога назад. Если дать ночь — утром она сама услышит, что здесь всё без неё. Поймёт лучше.

Анна всмотрелась в его лицо.

И поняла, что да.

Он действительно так и мыслит.

Не мягче.

Но глубже, чем сгоряча.

— Это умно, — нехотя сказала она.

— Я стараюсь.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Неправда.

— Иногда.

Он тихо усмехнулся.

Потом, не отпуская её, прижал к стене. Не грубо. Но так, что спорить стало труднее. И поцеловал — без спешки, без той первой остроты, которая была у них в ночь возвращения. И именно поэтому поцелуй оказался ещё сильнее. В нём уже была привычка. Право. Узнавание.