Невеста с придурью. - Людмила Вовченко

тем тише делался он. Не холоднее. Просто собраннее. Так бывает с мужчинами, которые привыкли решать дело один раз и без шума, но понимают, что шум всё равно будет.

Анна поймала его у навеса, когда он проверял нож на ремне, хотя едва ли собирался вонзать его в кого-то из гостей.

— Ты собираешься её вышвырнуть прямо с двора? — спросила она.

Он поднял голову.

— Зависит от того, как войдёт.

— Значит, не исключаешь.

— Нет.

Анна подошла ближе. Ветер с гор шевелил ей выбившуюся прядь у виска.

— Она будет кричать.

— Пусть.

— И, скорее всего, лезть к тебе.

— Не страшно.

— А мне, может, неприятно.

Он посмотрел на неё так внимательно, что на секунду ей самой стало неловко от собственной прямоты.

— Ревнуешь?

Она скрестила руки на груди.

— Нет. Я заранее злюсь.

В его глазах мелькнуло тепло.

Он шагнул ближе.

— Это почти лучше.

— Почему?

— Потому что ты не из тех, кто плачет в подушку.

— Не люблю сырость без пользы.

Он тихо хмыкнул. И в следующий миг, пользуясь тем, что под навесом никого не было, положил руку ей на талию и притянул к себе.

Коротко. Сильно. Так, будто ему самому нужен был этот миг перед чужим шумом.

— Ты понимаешь, — сказал он совсем тихо, — что она ничего не значит?

Анна подняла на него глаза.

— Для тебя — да. Для дома — пока не знаю. Для меня — тем более не знаю. Вот и посмотрим.

Он провёл большим пальцем по её боку поверх ткани.

— Ты злая.

— Я справедливая.

— Это ещё хуже.

— Для кого?

— Для тех, кто тебе не нравится.

Она не успела ответить.

Со двора донёсся голос Жеро:

— Едут!

Рено отпустил её сразу.

И оба вышли к крыльцу так, будто между ними только что не было ничего, кроме делового разговора о погоде.

Женщина приехала не одна.

С ней был пожилой слуга — тощий, раздражённый, с лицом человека, который жалеет о каждом прожитом дне, — и тележка с двумя маленькими сундуками. Уже по этому было видно: приехала она не просто «поговорить». Она приехала устраиваться.

Сама она была красива.

Даже слишком по-лёгкому красива для этого двора.

Тонкое лицо, тёмные волосы, уложенные старательно, но без вкуса к здешней погоде, губы ярче, чем хотелось бы, плащ хорошего сукна, но городского кроя, в котором на этой дороге было неуместно всё — от цвета до подбитого меха. На сапогах налипла грязь, но она держалась так, словно снег и навоз обязаны были расступиться перед ней из уважения.

Она увидела Рено — и лицо её мгновенно ожило.

Как будто всё заранее отрепетированное страдание уступило место старой привычке очаровывать.

— Рено…

Имя прозвучало слишком мягко для этого воздуха.

Анна, стоявшая на крыльце рядом с Беатрисой, почувствовала, как у неё внутри всё сжалось не от ревности — от брезгливой ясности. Вот она. Та самая женщина, которая могла бросить ребёнка, а теперь входит в дом так, будто ей здесь что-то должны.

Рено даже не шагнул вперёд.

— Ты поздно приехала, Изабель.

Так вот как её звали.

Изабель соскользнула с тележки, подхватив юбки.

— Я ехала, как могла. Ты не понимаешь, в каком я положении…

— Мне уже не нравится начало, — тихо сказала Беатриса.

Анна не повернула головы.

— Мне — ещё с ворот.

Изабель услышала. Конечно услышала. Её взгляд метнулся к крыльцу. Сначала — к Беатрисе, и в этом взгляде проступил старый, знакомый страх перед хозяйкой дома. Потом — к Анне. И тут же задержался.

Медленно.

Оценивающе.

Как женщины оценивают женщин, которых не ждали, но уже хотят ненавидеть.

— Значит, это она, — сказала Изабель, и голос у неё стал тоньше.

Анна ничего не ответила.

Рено тоже.

Беатриса же произнесла с убийственной вежливостью:

— Если ты приехала стоять столбом, так и стой снаружи. Если говорить — выбирай слова. Здесь тебе не трактир.

Изабель вспыхнула.

— Я приехала к своей дочери.

— Нет, — спокойно сказал Рено. — Ты приехала ко мне.

Тишина во дворе стала такой плотной, что даже капли с крыши зазвучали громче.

Изабель вскинула подбородок.

— Я имею право видеть её.

— Видеть — возможно. Забрать — нет.

— Ты даже не выслушал меня!

— Мне достаточно письма.

Она шагнула к нему.

— У меня нет средств! Я одна! Я не могу…

— Могла, когда уезжала.

Он сказал это без крика. И от этого фраза прозвучала так, что Жеро даже опустил глаза.

Изабель побледнела.

— Я была молода.

— И сейчас не стара.

— Мне обещали другое!

— Кто?

— Ты.

Рено смотрел на неё, не меняясь в лице.

— Нет.

Она открыла рот. Закрыла. Потом вдруг резко вскинула руку, будто готова была схватить его за рукав.

И тут Анна сошла с крыльца.

Медленно.

Не спеша.

Но с такой прямой спиной, что даже Беатриса чуть перевела на неё взгляд.

Анна подошла на расстояние, с которого могла вмешаться, если понадобится. И сказала ровно:

— Руки при себе.

Изабель обернулась.

— Простите?

—