Между любовью и ненавистью - Шейн Роуз

уступить и стремлением сохранить то, что считал совершенным. Дом не пестрел яркими красками и эксцентричными деталями, как ей бы хотелось. Но в нем жила своя плавная гармония. Это был подчерк Доминика Харди – мое творение.

Не ее.

Я забрал то, что принадлежало ей.

– Хорошо, но…

– Я недоговорила. – Она подняла изящный палец, и я с трудом подавил улыбку. – Пока я занимаюсь выпечкой на кухне, ты не произносишь ни звука. И даешь мне полную свободу действий. Тебе придется смириться с названием моей пекарни – «Сахар и Пряности». Я уже сообщила Рите, что это одно из моих изменений, и после изнурительных споров вывеску привезут через несколько дней.

Я покосился на котят, к которым невольно проникся симпатией.

– Не обижай их, Доминик, – предупредила она.

– И это все? – спросил я. В тот момент я был готов подарить ей целый мир, лишь бы удержать девушку рядом.

Она нахмурилась:

– Думаю, да.

– Хорошо. Я буду заходить в ванную каждый раз, когда ты принимаешь душ.

Она закатила глаза:

– Ни в коем случае. А если я…

Она осеклась, и я догадался, о чем шла речь.

– Если ты что?

– Ну, эм… Если там будет кто-то со мной? – пролепетала она, явно стараясь сбить меня с толку. И это сработало.

Я нахмурился, захлопнул ноутбук и неторопливо подошел к ней. Она отстранилась, когда я навис над ней, приблизив лицо почти вплотную.

– У тебя не будет других мужчин ни здесь, ни где-либо еще. Ты принадлежишь мне.

– Ну, строго говоря, я твоя понарошку, – поправила она, будто могла удержать ту тонкую грань, что стиралась между нами.

– Ответь мне. – Я прижался к ее животу. – По-твоему, мой член считает, что все это понарошку? Ты пробудешь тут три месяца. И эти три месяца ты будешь только моей.

– Ты ведешь отсчет? – прошептала она и покачала головой. – Хотя это не имеет значения. Если хочешь, чтобы я была только с тобой, ты сам будешь соблюдать то же правило?

– Не задавай идиотских вопросов. Разумеется, на меня это тоже распространяется. Я не сплю с женщинами, к которым не испытываю влечения. Сейчас единственная, кто мне по-настоящему нравится, – это ты. Я просыпаюсь с мыслями о тебе в кабинете и буду засыпать, представляя, как ты кончаешь на мой член, а твои прекрасные волосы рассыпаются по груди в моей постели. Воплотим мою фантазию или отложим на потом?

Она прикусила нижнюю губу.

– У меня осталась всего пара недель до открытия. Да и у тебя тоже. Нам следует сосредоточиться на работе, а не предаваться развлечениям. К тому же профессиональная этика…

– Пустые слова, когда я знаю, какая ты на вкус.

Она сделала шаг назад.

– Что за глупости, Доминик. Ты наверняка лучше других разбираешься в токсичных отношениях. Наши превратились бы в целую бочку яда, если бы мы продолжали потакать своим желаниям, как сейчас. – Она резко выдохнула и вскинула на меня большие зеленые глаза. – Верно?

Проклятье, мой член отчаянно требовал возразить. Но разум холодно подтверждал: она говорит правду. Моя бывшая приготовила целую кастрюлю яда и заставила меня проглотить все до дна. Я утратил веру в любовь, в отношения, в саму возможность счастливого финала.

Я отступил и едва слышно прошептал:

– Верно.

Она повторила за мной, и я увидел, как померкло ее лицо, как мгновенно воздвиглись привычные барьеры. Она сделала глубокий вдох, извинилась и направилась распаковывать вещи. Это единственное слово перестроило наши отношения.

Дни неспешно сменяли друг друга, а мы по-прежнему лишь мимолетно встречались в коридорах. Ни прикосновений. Ни взглядов. Наши диалоги сводились к приветствиям и бессодержательным репликам. Однако, когда она задерживалась в пекарне, я неизменно посылал за ней машину, а сам бесцельно бродил возле ее комнаты. Время от времени заглядывал внутрь и замечал, что она разместила на комодах снимки, прежде украшавшие ее квартиру.

Меня чертовски раздражало, что на фотографиях она запечатлена с другими людьми, даже с Эви, Декланом и моим племянником Аттикусом.

Казалось бы, ее незаметное присутствие не должно было столь ощутимо вторгаться в мой привычный уклад жизни, она держалась тихо и старалась лишний раз не попадаться мне на глаза. Девушка поблагодарила меня за то, что мой ассистент постелил в ее комнате яркий ковер и перенес туда немного мебели и подушек. Она не настаивала на размещении предметов в гостиной. Каждый раз, возвращаясь домой, Клара уединялась в своей комнате, окружая себя привычными вещами. Но она не могла утаить того, насколько была полна жизни, и мой взор неизменно устремлялся к ней вопреки ее желанию оставаться в тени.

Каждый день я предлагал подвезти ее на работу, и она, сидя в машине, нервно перебирала пальцами. Ее ногти всегда были коротко подстрижены, но неизменно накрашены красным или розовым лаком, подобранным в тон ее нарядам. Эти оттенки перекликались и со стенами ее пекарни, и с красочными кексами, перед которыми мне было невероятно трудно устоять.

Когда я засиживался за работой в кабинете, то слышал, как она на цыпочках крадется на кухню за водой, и всегда в разное время, будто не следуя расписанию, а вспоминая по необходимости.

Однажды ночью, уловив ее шаги, я зашел на кухню и увидел, как она запивала таблетки водой.

– Для чего они? – поинтересовался я.

Она мгновенно обернулась и, судя по всему, была изумлена тем, что не расслышала моего приближения.

– Обычные противозачаточные.

Эта девушка буквально не могла соврать без целой череды движений, выдававших ее с головой. Она не просто покраснела, но и старательно избегала моего взгляда, переминалась с ноги на ногу, ковыряла ноготь и к тому же провела рукой по волосам.

– Попробуй еще раз, маленькая бунтарка. И на этот раз не лги.

Она невольно съежилась и чуть слышно проговорила:

– Иногда у меня болят суставы. Я принимаю лекарства, которые помогают с этим справиться.

– Болят суставы…

Девушка покачала головой и не стала тратить силы на дальнейшие объяснения. Она стремительно прошмыгнула мимо меня, тихо пожелав спокойной ночи. В тот момент все мои мысли сосредоточились лишь на этом. Просыпается ли она с этой болью по утрам? Терпит ли ее, пытаясь уснуть? А вдруг это что-то серьезное? Каждый из этих вопросов ощущался как вторжение в личное пространство женщины, которая, хотя и жила под моей крышей, не делила со мной постель. Женщины, с которой мы едва перекидывались парой слов после того, как сами нарисовали эту дурацкую линию на воображаемом песке.

С тех пор каждую ночь она проносилась мимо моей двери, будто надеясь, что не разгляжу мелькание ее