Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

никакой очаг не горит, как у нас сейчас. Я сказала ей слушать ветер, потому что совсем не представляла, что так может быть между близкими. А теперь… Вижу и боюсь. Больше всего остального. Эдмон, если тебе будет страшно… просто скажи. И я просто скажу. И мы сядем вместе пить лунный свет, или я спою тебе колыбельную, или ты меня отвезешь к дольмену и проведешь через Яму Печалей за руку и скажешь ему «отдай»… И все будет хорошо. Страх не уйдет, но никто не останется с ним один.

Эдмон вздохнул, обнял ее крепко, этот аромат соли и меда от ее волос. Повозились — и силы иссякли, пусть между ними где-то там и греется компас, перекочевывая с шеи на шею, с груди на грудь.

— Дулайн не ошибся с данным тебе прозвищем. Мудрая моя ведьма.

— Да какая мудрая… — сонно прошелестела счастливая Элоди в его объятиях. — Просто… просто одно дыхание на двоих — оно… должно быть свободным ведь, счастливым, настоящим, а иначе зачем оно вообще. Как будто на клифе стоишь и ловишь бриз…

— Совершенно верно… Дыхание мое… давай спать и слушать ветер во сне? Я уже не очень понимаю, что ты говоришь. И ты устала.

— Моя мудрость передалась тебе подобно заразе, доктор мой… — согласилась она уже где-то вдалеке.

Но в том же самом далеке, в которое проваливался он. Вроде Полуночного рынка, где можно купить что-угодно. Или где они одним дыханием ловят ветер на обрыве у океана.

* * *

Глава 30

В любви

В любви равно участвуют и душа и тело; в противном случае любовь неполна: мы не духи и не звери.

И. Гончаров. Обыкновенная история

На сей раз он проснулся первым. Ливень глухо барабанил по крыше, очаг почти погас, и маленькая комната погрузилась в полумрак. Из пещеры сквозь приоткрытую занавеску мерцали гнилушки. И на груди у него золотился компас.

Рядом с головой ведьмы, постанывающей во сне и перебирающей по нему пальцами. Эдмунд осторожно, чтобы ее не разбудить, потянулся за кочергой — Эль использовала ее вместо трости, как он когда-то, в их памятную первую встречу.

— Мяу? — поднял голову Бесенок и выгнул спину.

Эдмунд потянулся к догорающим углям, разворошил, чтоб стало светлее и осторожно отодвинул повязку на ее затылке, добираясь до маленького бритого участка кожи, где прятались три бережных шва. Покраснения нет, и даже опухоли почти… И слава Богу.

Котенок подобрался к его ладони и ткнулся головой, требовательно мурча. Эдмунд почесал ему за ухом.

— Твоя ведьма поправляется, — прошептал.

— Мя?

— Да, точно. Придется продавать «Забияку» и оформлять переезд сюда. Ей здесь хорошо. И мне… тоже. Нам хорошо.

Пора привыкать к тому, что теперь они — это «мы». И даже страхи друг за друга — становятся общими, как плоть и дыхание.

Будет о чем говорить с Ривзом. В такую погоду чиновник вряд ли уедет. И как бы ни хотелось зашить ему ноги — документы оформить своей ведьме он обязан. Запись священника — хорошее начало, но этого недостаточно, чтобы жить спокойно.

К тому же, надо навестить пациентов. И убедиться, что капитан никогда даже не посмотрит в ее сторону.

Дел накопилось — не оберешься, пока он тут валялся с лихорадкой. Бесенок тронул лапой компас, пытаясь столкнуть с него вбок.

Эдмунд тихо рассмеялся, проверил свой лоб, потом ее. Горячка спала. У обоих. Не зря она его поила — и себя заставляла поить — своей ивовой корой. Сдвинул тихонько одеяла, кота и посапывающую Эль в сторону, сел. Нашел и натянул штаны. Посмеиваясь, как она бранилась по поводу пуговиц.

Подбросил торфа, выглянул в окно. Льет. Поправил свечу на подоконнике. Огромная, почти до огарка оплыла — Эль зажгла ее еще до того, как он очнулся. Чтобы корабли видели берег? Она устроила из своего дома маяк.

Покосился на счастлливую жену, раскинувшуюся на мягких шкурах тюленей. Его селки, ведьма, богиня, женщина сердца. И маяк. Свет, озаряющий берег там, где прежде барахтался и захлебывался насмерть в пучине.

Затем, пошатываясь от слабости, приоткрыл дверь, и сырость вместе с холодом приятно хлынули в лицо. Наслаждение. Бесенок отерся о босые ноги и голени, утробно урча. Но едва шальная капля попала на любопытный нос, фыркнул и юркнул обратно в шкуры Эль. Где развернул охоту за собственным хвостом.

Такой потоп, столько воды — жаль не собрать. Эдмунд подставил ладони, попробовал на вкус: чистая, мягкая, сладковатая. В каком-то из восточных трактатов писалось, что «дождевая вода полезна для кожи, особенно после болезни», Улыбнулся. Это знак свыше. Кажется, около завалинки было что-то вроде корыта. Эдмунд выскользнул под ледяные струи дождя, пригибаясь; компас засветился послушным светляком в ночи.

Черт, как он это делает?.. Вчера Эль рассказывала, что, оказывается, таким его сделали не камни, а некто мсье Безье в Бордо. Как ему это удалось, в чем секрет?.. Прямо под ливнем доктор Хейл открыл крышку: заливаемая водой стрелка зажглась, покрутилась и показала на… корыто, спрятанное под завалинкой.

— Хочешь сказать, диковинка французского мастера, нам с Эль на роду написано принять ванну? — засмеялся Эдмунд, оставил в покое прибор и принялся вытаскивать корыто под дождь.

Чистить пучками травы и оставлять набираться. Сам же скользнул внутрь, стащил мокрые штаны — хоть выжимай! — и выжал, собственно, за порог, развесил у огня, завернулся в одну из шкур из кучи с заворочавшейся Элоди, и сунул нос в пещеру с лисьим огнем гнилушек.

Все, что он успел узнать из последней пробы — когда грибы высыхают, света в них не остается. Те, что он довез до дома, оказались мертвыми. Камни же слегка серебрились на дневном свету, вроде кристаллов соли, но больше ничего особенного. Ночью посмотреть на них не удалось.

В пещере было сумрачно и тихо. Только вода в подземном ручье журчала где-то внизу, да океан глухо бился в скалы. Внизу сопели конь и Ромашка. Кажется, коня звали Бран, но он не был уверен и все это время звал его просто — конь. Надо вернуть его Эю. Как только погода наладится.

Эдмунд присел на корточки у стены, где росли те самые гнилушки, которые он срезал в прошлый раз. На месте повреждений уже пробивались новые — маленькие, бледно-зелёные, едва заметные. Мягкий зеленовато-голубоватый цвет, самая что ни на есть магия. Старые горели ярче.

— Лисий свет,