Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— Все в сборе… — хмыкнула Элоди, хлюпая носом. Не думала, что так мысли о нем ее растрогают.

Подставила ладошку коню, и тот теплыми губами собрал с нее соль и боль, фыркнул, потянулся к гнилушке и слопал этими самыми губами прежде, чем Элоди успела ахнуть. Она снова засмеялась, и тогда Ромашка тоже подошла и ткнулась головой в плечо, глухо мыча.

— Тебя ведь подоить надо, Дейзи? — догадалась Элоди. — Сасанах мой тебя совсем запустил, да?.. Ну, маленькая… не обижайся на него… Он спит, бедняга. Мы ведь не дадим ему топить себя ни в вине, ни в лунном свете, да?

— Му, — ласково согласилась Ромашка, когда рука хозяйки потрепала ее между ушей, где была рыжая челка.

— И мне тоже он не даст… наверное. Мы трусы оба отчаянные, — она прислонилась лбом ко лбу корову, зарываясь в лицом. — Сгорать от страха — это нормально?..

Оставленный без внимания Бесенок прыгнул на ноги и царапнулся своими коготками по голым икрам.

— Дьяволенок, — ойкнула Элоди, нагнулась, чтобы его поднять. Потеряла кочергу, покачнулась и была вынуждена ухватиться за коня — так закружилось в голове.

Бесенок же вцепился в рубашку Эдмона, подтянулся на ее плечо, боднулся в щеку. И пожаловался на жизнь:

— Мяу.

Где-то прогремел гром. Рановато для грозы этой весной… Конь всхрапнул одновременно с Ромашкой, да и дрожащие лапки Бесенка сдали мальца с потрохами. Элоди рассмеялась.

— Наверное, нормально?.. И достаточно, если кто-то просто скажет «я здесь»?.. А ты ему: «я боюсь»? А он снова: «я здесь»? Забрать страх ваш я не могу, но побыть рядом — с удовольствием.

Погладила Ромашку, приголубила коня, почесала мурлыкающему Бесенку шею.

— Ну, вот я здесь. И ничего с вами не случится. И с ним. И с нами.

* * *

Она, несмотря на ребра, ногу и голову даже надоила молока и дотащила наверх. Отыскала ячменя, меда, чтобы сварить на завтрак. Голодно.

Сварила, ссорясь с Бесенком, что едва не перевернул ведро, недовольный размером собственной порции.

Лазить через него к огню было неудобно и жарко, свитер полетел на стул.

А Эдмон все не просыпался. Тогда Элоди забеспокоилась. Опустилась на шкуры, снова приложила ладонь к его лицу, груди в милых черных кучеряшках. И поняла:

— Так ведь он горит!

И седые виски вспотели.

— И кто тут простудился, доктор, — выдохнула, сняла компас, навесила ему на шею — на всякий случай. — Даже мокрую одежду снять не потрудился. Да и я хороша…

Потянулась к кочерге, чтобы встать и поискать ивовую кору — если он не использовал всю на нее утром — только он схватил ее за запястье.

— Держись, Эль… — пробормотал в полубреду. — Я иду…

Элоди легонько коснулась горячего лба мужа губами. Взяла его руку в свои, сжала.

— Я здесь, Эдмон. Все хорошо. И, конечно, я держусь. Непременно дождусь тебя, милый мой доктор.

Погладила по голове. И была вынуждена с досадной тревогой добавить:

— Но если не снизить тебе температуру, ты никогда до меня не дойдешь.

Донести ему на хромой ноге питье и воду на компресс было делом непростым. Напоить его, пытающегося метаться, сучить ногами, дрожать и сдавленно кричать, бормотать про Лондон и чуму — еще сложнее.

— Ну что ж такое, — едва не заплакала Элоди, снова сгребая его руки в свои и целуя дрожащий палец за пальцем. — Ну, хороший мой доктор, я здесь. Твоя ведьма. Я приду к тебе в твой сон и расскажу тебе — нет там чумы, нет там огня, нет там никого, кроме меня.

Взялась обтирать его лоб, щеки, лицо, и уговоры складывались в стихи, а стихи — в мелодию. Эдмон затих, хотя напряженная складка на лбу так и не разровнялась.

Элоди окунула в воду с уксусом компресс. Пришлось прилично подержать, чтобы ткань охладилась. Нога затекла, ребра, пусть и не сломаны — ныли о пощаде. Покосилась с недовольством на поблескивающий от огня смирный компас и недовольно шепнула:

— Почему ты помогал мне и Оуэну, а моего сасанаха лечить не хочешь⁈.

Продолжила промакивать шею, плечи, грудь, живот. Дошла до штанов и нахмурилась. Они ему мешают. И — ох! — мокрые ведь насквозь, merde! Травой и дождем воняют, и конским потом, и еще кучей ароматов различной степени приятности — шерсть отлично все это в себе хранит вместе с опасной здоровью влагой.

В пояс убегала дорожка волос, которыми он зарос еще на груди. Ой. Элоди покраснела.

Но ой не ой — они давят, они мокрые и грязные, а еще он ей муж уже не только перед камнями, но и в английской книге законов, так что что тут такого, в конце концов?..

Рубашку она уже с него снимала, даже дважды, так что чего смущаться?

— Ну, доктор, это все только ради твоего здоровья, — решительно закусив губу, она принялась расстегивать пуговицы, только мокрые пальцы все соскальзывали. — А говорили, что ты часто моешься. Куда грязный такой и мокрый, кто про простуду болтал, что нельзя… Да сколько ж вам этих пуговиц шьют⁈.

Штаны пусть и были широкие — Эдмон носил так называемые кюлоты — но не то прилипли к бедрам, не то еще почему застряли намертво. Элоди опасливо покосилась на лицо мужа и… покраснела, как вареный в котелке рак. Потому что бледный доктор пришел в себя и с интересом наблюдал, чем она тут занимается.

Элоди тут же ойкнула, отдернула ладони, подскочила и со стоном рухнула обратно на больной подвернувшейся ноге.

* * *

Ведьма свалилась ему на грудь так, что с кашлем и дыхание вышибло. Эдмунд не сразу смог поймать его ртом обратно, но жену, мятежно шебуршащую ногами и руками обхватить крепко успел.

— Что это было, Эль? — хрипло выдавил он.

Потому что все, что казалось непобедимым и нескончаемым, вдруг отступило во тьму, а во тьме закружились светлячки и ее песня, а потом он открыл глаза и увидел ее. Она сосредоточенно копалась в пуговицах не его штанах и казалась смущенной до предела.

И все дурные видения тут же рассеялись, как не было. И в груди родился смех.

Только красная ведьма объяснялась очень серьезно, упираясь мокрой холодной ладошкой ему в грудь и размахивая пальцем у носа.

— Кошмар это был. У тебя. И лихорадка — не чувствуешь? Она не была, а