Ненавистники любви - Кэтрин Сентер

Такое ведь возможно.

В мире хватает невезения, но и удача в нём тоже есть. Может, мы уже исчерпали весь лимит невезения на сегодня. Или на весь год.

А что бы сделал Хатч?

Прыгнул бы за борт с Джорджем Бейли сразу после удара молнии и поплыл бы к берегу? Мне стоило так поступить? Хотя, если пёс не хотел выходить даже на прочный причал, о ледяном чёрном океане и речи быть не могло.

А может, правильно, что мы остались. Что если вода после удара молнии была наэлектризована? Как вообще работает физика?

Чёрт.

Годы учёбы и ничего, что может спасти мне жизнь.

Никто за нами не придёт. Это я понимала точно. Хатч не угонит вертолёт, чтобы спасти нас посреди урагана.

Мы были предоставлены сами себе. И оставалось только одно — пережить шторм.

25

Пережить шторм — это, конечно, не совсем то слово.

Как там говорят о морской болезни? Сначала боишься умереть, потом надеешься, что умрёшь, потом, когда выживаешь, чувствуешь себя как после смерти?

Вот это — в точку.

Полагаю, когда шторм усиливался, нас всё дальше уносило от берега, но я точно не знаю. Сквозь дождь и тьму не было видно вообще ничего. Только вспышки молний, разрывающие небо. На мгновение море вокруг нас становилось видимым — волны, словно каньоны. Настолько страшно, что даже смотреть не хотелось.

Скоро окна покрылись морской пеной, сквозь которую вообще ничего нельзя было разглядеть — кроме разбитого. Через него с каждой новой волной в лодку хлынула вода.

Пол был мокрый. Всё было мокрое. И холодное.

Сначала я старалась быть начеку — прислушивалась ко всем звукам, всматривалась в тьму, отмечала каждый удар грома. Даже нашла лист бумаги — думала, может, стоит что-то записать. Количество вспышек? Интервалы между раскатами грома? Приступы рвоты?

Или, может, написать что-нибудь… завещание, например? Последние глубокие мысли? Прощальное письмо, которое никто никогда не найдёт?

Так много вариантов.

Но я так и не выбрала. Скоро меня укачало слишком сильно, чтобы вообще писать.

Постоянная качка выматывала. Вода бурлила, лодку бросало на волнах, всё время менялся угол наклона. Сначала нас клонит в одну сторону — через пару секунд резко в другую. Иногда казалось, что волна почти вертикальная, и мы по ней взмываем вверх, а потом — падаем вниз, в промежуток между гребнями.

Кресла и диван в салоне скользили по полу, врезались в стены, наваливались друг на друга. Холодильник оторвался от креплений, и вся еда вывалилась.

Вверх-вниз, из стороны в сторону — хаотично, без ритма. Самое странное — это моменты невесомости, когда волна подбрасывает лодку, и ты паришь… а потом резко падаешь вниз, и гравитация кажется в два раза сильнее. Иногда волны немного отступали, но чаще — били одна за другой. Лодку трясло, гремело, скрипело. Морская вода снова и снова захлёстывала нас. Каждый удар был как экстренное торможение на скорости — мощный, резкий, ломающий.

Я хотя бы понимала, что происходит.

А Джордж Бейли — нет. Его мотало по полу, он пытался уцепиться когтями, но скользил. Во время особенно резкого наклона его швырнуло в дальний угол, он разбил керамическую лампу и порезал лапу.

Он взвизгнул, заскулил и поковылял ко мне, не наступая на больную лапу. За ним тянулся кровавый след.

Что-то в этой крови лишило меня последних сил. Или, может, его скулёж.

— Прости, дружище, — прошептала я, вытащила подушку из наволочки и перевязала лапу тканью, сделав что-то вроде кривого бинта.

Во время короткой передышки я попыталась найти для него более надёжное укрытие. Шкаф Хатча казался хорошим вариантом. Я могла уложить туда подушки и одеяла. И, конечно, следить, чтобы не затекла вода.

Я вытащила все висящие в шкафу вещи, собрала их в охапку — запах Хатча ударил мне в нос, но меня тошнило слишком сильно, чтобы это имело хоть какой-то эффект. Я бросила одежду в ванной и закрыла дверь. Потом достала из нижнего отдела коробки и вспомнила про заколку с гибискусом.

А вдруг она всё ещё там? — подумала я. — Засунута в угол за ящиками.

И на секунду я ощутила почти мистическую надежду: Если цветок на месте, значит, мы выберемся.

Но её там не было. Угол был пуст.

И я вдруг почувствовала необъяснимое разочарование в Хатче. Неужели ему было так трудно оставить мне хоть один маленький символ надежды? Я же просила так мало. И вот мы здесь.

А потом я начала гадать — куда она делась?

Выбросил в порыве ярости, когда понял, что я оказалась ужасным человеком? Выкинул за борт? Сжёг и пустил пепел по ветру?

А может, всё ещё хуже: просто смахнул в совок с остальным мусором и выкинул, даже не заметив.

На фоне более серьёзных вопросов, которые меня терзали — например, можно ли умереть от обезвоживания при морской болезни? или едят ли киты людей? или насколько опасны ожоги от медуз? — вопрос куда делась моя заколка с гибискусом? казался, пожалуй, самым неважным.

Но именно этот вопрос мне нравился больше всех.

Он позволял думать о чём-то, связанном с Хатчем, пока я устилала дно шкафа подушками и звала Джорджа Бейли внутрь.

И он, как ангел, который будто бы не оставлял нас одних на лодке во время урагана, спокойно зашёл внутрь. Улегся, как лев, аккуратно положив перевязанную лапу — и стал ждать, что будет дальше.

А что будет дальше? Утонем? Нас разорвёт? Нас сожрут акулы?

Я вспомнила, как Хатч говорил, что акулы — они всегда где-то рядом. Я послала вселенной отчаянную мольбу:

Из всех возможных способов умереть… пусть только не от акул. Пожалуйста.

Но, конечно, вселенная на мои просьбы плевать хотела. Оставалось полагаться только на себя.

Я закрыла дверцу шкафа, села у неё спиной, чтобы удерживать, и прижалась к встроенному каркасу кровати Хатча. Если бы лодка начала тонуть — я бы, конечно, выпустила Джорджа Бейли. Но сейчас ему было безопаснее внутри. Хотя… что вообще значит «безопаснее»?

Мои чувства сходили с ума. Хуже всего была качка. Но визг и вой ветра, ярость скрипящей лодки, раскаты грома… — всё это сливалось в какофонию. Скрежет, грохот, завывания — всё настолько громко, что я не слышала даже собственных мыслей.

А Джордж Бейли из шкафа всё ещё скуля, будто я поступаю с ним жестоко.

Я вырвала наружу всё, что когда-либо ела за всю свою жизнь — а