Ненавистники любви - Кэтрин Сентер

Я полностью потеряла равновесие.

Комната в моей голове вращалась хуже, чем море под нами.

Во время коротких затиший я лежала на полу, тяжело дыша, и мечтала умереть.

Но я не умерла. И Джордж Бейли — тоже.

Мы выжили.

Я не знала, сколько часов бушевал шторм. Я полностью потеряла счёт времени и всего остального. Но в какой-то момент, когда за окном всё ещё было темно, почти незаметно для себя, я поняла, что бурлящая вода начала утихать. А потом наступила тишина. И сама вода, пусть и не вихрь в моей голове, стала спокойнее.

Джордж Бейли всё ещё скулил.

Я открыла дверь, и он осторожно вышел наружу, ступая на трёх лапах. Его лапа по-прежнему была обмотана наволочкой, теперь уже перепачканной и окровавленной — похоже, рана снова открылась.

— Как ты? — спросила я. — Всё в порядке?

В ответ он прихромал ко мне, устроился рядом и начал лизать мне лицо. Это было неожиданно утешительно — и помогло нам обоим почувствовать себя лучше.

Так мы и уснули, прямо на полу.

КОГДА МЫ СНОВА ПРОСНУЛИСЬ, был день. Солнце светило, небо было безоблачным, а поверхность океана — гладкой, как зеркало.

Почти как будто и море выдохлось.

Или стыдилось своей истерики.

Джордж Бейли проснулся вместе со мной. Я проверила его лапу, а потом он наблюдал за тем, как я пыталась хоть немного привести себя в порядок — отчасти чтобы почувствовать себя нормальнее, отчасти — чтобы быть в презентабельном виде, если вдруг случится спасение. Я умылась и почистила зубы бутилированной водой. Причесалась. Мои джинсы были мокрыми, как и ботинки, но ничего лучшего у меня не было. Правда, я переоделась в оранжевую спасательную футболку Хатча — чтобы было видно издалека.

Я выглянула в разбитое окно. За исключением обломков, плавающих вокруг нас — пивного холодильника, перевёрнутого мини-холодильника, наполовину наполненной трёхлитровой бутылки с газировкой — всё выглядело странно обычно.

Я направилась в гостиную, шатаясь как с похмелья. За последние сутки я тошнила столько раз, что уже и не считала. Внутри всё выглядело в точности как я себя чувствовала — повсюду еда, разбитая мебель, осколки от выбитого окна. Мне неожиданно захотелось прибраться.

Нужно было хотя бы подмести стекло, чтобы Джордж Бейли не поранил лапы. Я открыла шкаф в кухне в поисках веника — и угадайте, что я там нашла? Банку с монетами Хатча. Целую. С крышкой. И с маминами пенни внутри. Банка была наполовину полная. Может, штук сорок или пятьдесят? Я взяла её и вынесла вместе с веником.

Джордж Бейли наблюдал за мной из дверного проёма спальни.

— Что? — сказала я. — Эти монеты поедут с нами, когда нас спасут.

Пока я подметала пол, несмотря на то, что чувствовала себя так, будто по мне пронеслось стадо перепуганных зверей, я не могла не признать один радостный факт:

Мы выжили.

А ещё: всё это наконец закончилось!

Хотя… может, и не всё.

Теперь, когда пол был чист, казалось, он наклонён под странным углом.

Я огляделась. Одна сторона лодки явно была ниже другой.

Я вышла на заднюю палубу и сразу поняла две вещи. Во-первых: мы действительно были очень, очень далеко в открытом море. И во-вторых: один из понтонов частично оторвался. Вдоль него тянулась рваная трещина — туда, без сомнения, попадала вода.

Мы что… тонем?

Я вгляделась в горизонт — вдруг где-то есть суша.

Суши, мягко говоря, не наблюдалось.

Не знаю, почему первой мыслью стала сигнальная ракетница. Я никогда в жизни не стреляла из такой. Но я пошла к аптечному шкафу, достала её, направила в небо — и только тогда подумала про мобильный телефон.

Он всё ещё был сухим — в герметичном пакетике. Спасибо диспетчеру.

Но поймает ли он сигнал? Мы могли уже уплыть к Антарктиде.

Я включила его… и ДА.

Я снова позвонила 911.

Ответила женщина-диспетчер.

— 911. В чём ваша экстренная ситуация?

Честно говоря, я была так тронута, переполнена радостью и сбита с толку, услышав человеческий голос, что расплакалась. А потом извинилась.

— Простите, — сказала я, сама не понимая, за что именно прошу прощения. За то, что у меня проблема? За то, что потревожила её день? За то, что не смогла снять Джорджа Бейли с лодки? За то, что нарушаю все нормы приличия, позвонив второй раз подряд?

Всё возможно.

— Я звонила вчера, — сказала я, морщась от того, как нелепо это прозвучало, — когда нас унесло в море на плавучем доме у Ки-Уэста?

Голос у меня почему-то получился обнадёживающим. Будто она могла меня вспомнить.

Не вспомнила. Это была вообще другая женщина.

— Где вы сейчас находитесь? — спросила она.

— Вот в чём дело, — сказала я. — Нас действительно унесло в море. Это не метафора. Буквально унесло в океан. Я провела здесь всю ночь посреди урагана в самодельном плавучем доме… но я выжила. Мы с собакой оба выжили, хотя он порезал лапу о разбитую лампу. А теперь мы, ну… дрейфуем? И вокруг, кажется, нет никакой суши? И ещё один момент, — продолжила я, не любившая сообщать плохие новости, — похоже, лодка, на которой мы сейчас, начинает тонуть?

Голос всё поднимался к концу каждого предложения, будто вся моя жизнь теперь состояла из одних вопросов.

Из трубки повисла тяжёлая пауза.

Это не предвещало ничего хорошего.

Я поспешно добавила ещё немного информации, чтобы она не сочла меня безнадёжной,

— Этот дом на воде принадлежит Тому Хатчесону, он спасатель-пловец в береговой охране США. Но все зовут его Хатч. Ну согласитесь — имя звучит чертовски привлекательно, да? — Это не помогало. Мозг работал вразнобой. Соберись! — Его сейчас с нами нет — на лодке. Она стояла у причала на западной стороне марины, но молния ударила в док, к которому она была пришвартована, и её унесло. Вместе с нами. Со мной и собакой. Не с Хатчем. — Я огляделась. — Но я правда не знаю, сколько прошло времени. И насколько далеко нас унесло. — Я снова обвела взглядом горизонт. — И кроме, ну… мусора и океана вокруг нас особо ничего не видно.

Снова пауза. Всё пропало?

Ну что за дела! Люди на Луну летают, а одну измождённую женщину и упрямого дога найти у побережья Флориды не могут?

— Алло? — спросила я.

— Начинаю поисково-спасательную операцию.

— Боже, я вас люблю, — сказала я.

— Сколько вы весите? — последовал следующий вопрос.

Серьёзно?

Я назвала число, уменьшив его на пять килограммов — в качестве жеста заботы о себе. Потом добавила назад килограмм — за те монеты,