Оранжевое Лето - Валерия Стругова

— В таком случае, — отозвался он с озорным блеском в янтарных глазах, — я буду настолько безнадёжно ужасным учеником, что тебе придётся мучиться со мной бесконечно.

Бесконечно.

— Слушай, Валтер, а сколько лет живут Фениксы?

— Много.

— Много — это сколько? — настойчиво уточнила я.

— Мы можем жить вечно, в некотором смысле, — ответил Новак и даже бровью не повёл.

Услышав это, я споткнулась о неровный стык в плитке. Но Валтер среагировал с нечеловеческой быстротой — быстрее, чем я успела по-настоящему испугаться падения. Его сильная рука мягко, но уверенно подхватила меня за локоть, возвращая равновесие.

— Ия! — воскликнул он, его голос прозвучал одновременно с упрёком и лёгкой насмешкой. — А говорила, что редко падаешь.

Я громко цокнула на это заявление, убирая прядь волос с лица.

— В некотором смысле? Вечно?

— Нас же не просто так называют Фениксами, — пояснил Валтер, смотря вдаль. — Что в ваших преданиях говорится о Фениксах?

— Дай-ка подумать, — я на секунду нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Фениксы приносят удачу и связаны с солнцем.

— А ещё?

— Слёзы Феникса могут исцелять! — добавила я с воодушевлением, довольная, что вспомнила.

— Это ты в «Гарри Поттере» видела? — усмехнулся Валтер.

— Да, именно там, — немного обиженно призналась я, чувствуя себя уличённой в несерьёзности источников. — Там слёзы Феникса полностью излечили Гарри от смертельного яда Василиска.

— Здорово! — его медово-янтарные глаза целую минуту искрились неподдельным весельем от моей наивности, а потом стали серьёзными. — Мои слёзы тебя не вылечат.

— А ты можешь плакать?

— Конечно, слёзные железы у меня имеются.

Я глубоко задумалась, прокручивая в памяти всё, что помнила о мифических птицах.

— Точно! — пробормотала я себе под нос. — Самое важное — это то, что Фениксы сгорают перед смертью и возрождаются из пепла.

— Умница, — похвалил Валтер, всё ещё держа меня под руку, словно опасаясь, что я снова споткнусь.

— Хочешь сказать, что вы сгораете и возрождаетесь из пепла?

— Концепция схожа, только мы не сгораем в буквальном смысле, — невозмутимо ответил Валтер, и его голос звучал настолько ровно и обыденно, словно он объяснял принцип работы кофеварки. Эта пугающая будничность в сочетании с фантастическим содержанием заставила меня почувствовать жуткий диссонанс. — Мы просто погружаемся в глубокий, похожий на кому сон, когда приходит время умирать, а затем естественным образом просыпаемся.

Вечерний ветер с моря усилился, принося с собой солёный аромат водорослей. Фонари набережной один за другим зажигались в сгущающихся сумерках, превращая прогулочную зону в романтическую аллею огней.

— Кто-то может вернуться через пять-шесть месяцев, — продолжал он, глядя на мерцающие вдалеке огни кораблей, — кому-то может понадобиться целый год или даже больше. Время восстановления зависит от множества факторов. Чаще всего это случается с теми, кто прожил достаточно долго и чей мозг больше не может физически выдерживать объём накопленной за столетия информации — тысячи лет воспоминаний, знаний. Или при получении критических увечий, несовместимых с нормальной жизнью.

Я слушала так внимательно и напряжённо, что иногда совершенно забывала дышать. Каждое его слово впитывалось сознанием, как губкой, оставляя после себя ощущение нереальности происходящего. Его рассказ обладал какой-то магической силой и одновременно пугал своей обыденностью — он говорил о смерти и воскрешении так, как обычные люди обсуждают смену времён года.

— Что за увечья? — спросила я, помня, что Фениксы не болеют и исцеляются быстрее, чем обычные люди.

— Допустим, если мне отрубят голову, я смогу восстановить её через некоторое время. Но мне понадобятся месяцы, — безразлично ответил он, от чего мне стало нехорошо, и тошнота подступила к горлу. — Точно хочешь говорить о таком на свидании?

Я решительно кивнула, несмотря на подступающую дурноту. Мне жизненно необходимо было знать о нём всё — каким бы ужасающим или невероятным это ни оказалось.

— А как у вас с огнём? Если сжечь тело, например...

— Ну...

— Кипяток?

— Не причинит никакого вреда.

— Открытое пламя?

Он отрицательно покачал головой. Я выдохнула и мои брови поднялись.

— Но как? — спросила я, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение всем этим чудесам.

— Биоинженерия, — объяснил он с лёгкой, снисходительной улыбкой. — Искусственно модифицированные гены, кодирующие абсолютную устойчивость к любому термическому воздействию. Наша кожа, мышцы и внутренние органы обладают совершенно иной молекулярной структурой по сравнению с обычными людьми.

Я тяжело выдохнула и машинально прислонила руку ко лбу. Всё это было слишком, как будто я оказалась в научно-фантастическом фильме.

Казалось, ещё несколько таких откровений — и у меня либо начнётся острая нервная лихорадка, либо санитары в белых халатах увезут меня в ближайшую психиатрическую лечебницу.

— Выходит, если я захочу тебя прикончить, у меня никак не выйдет?

Валтер посмотрел на меня с таким выражением, будто всерьёз обдумывал мой вопрос. Его глаза превратились в узкие щёлочки а уголки губ дрогнули в предвкушении ответа.

— Ты моя девушка или Фредди Крюгер? — наконец проговорил он с лёгкой усмешкой.

Я рассмеялась с ноткой истерики.

— Кто сказал, что одно исключает другое?

Валтер хмыкнул и покачал головой.

— Хорошо, допустим, ты — Фредди Крюгер, — сказал он, продолжая нашу игру. — Тогда я, вероятно, самый бессмысленный и разочаровывающий объект для всех твоих садистских наклонностей. Ведь я не умираю.

— Наоборот! — воскликнула я с неожиданным энтузиазмом. — Ты — абсолютно идеальная жертва! Каждый раз можно изобретать новый, ещё более изощрённый способ тебя прикончить, а потом спокойно ждать твоего воскрешения, чтобы начать всё сначала.

— Очень заманчиво, — отозвался он с видимым сарказмом, но в его глазах всё ещё играли весёлые искры. — Хотя я надеялся, что на свиданиях ты будешь целовать меня, а не кромсать или поджигать.

Я рассмеялась снова, но через мгновение улыбка исчезла, и я задумчиво посмотрела вдаль, где морская вода отражала приглушённые лучики фонарей.

— Тогда почему же вы вымираете?

— Никто не может убить игниса, кроме игниса, — проговорил он, и в его голосе прозвучало что-то глубокое, почти трагичное.

— Что это значит?

Мы дошли до статуи Александра Македонского, его величественный силуэт возвышался на фоне тёмных туч. Валтер остановился, подняв взгляд на монумент, а потом развернулся и мы двинулись обратно. Солнце давно скрывалось за облаками, и я только сейчас подняла очки на голову, убирая волосы назад.

— Можно объяснить это так, — начал он, подбирая слова с особой осторожностью. — Игнис обладает способностью к самоисцелению на клеточном уровне. Это некая базовая программа, глубоко заложенная установка, которую подсознание активирует автоматически после физической смерти тела. Но основная проблема нашей расы заключается в том, что мы сами не хотим жить.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и