Эти вечные кости - Мэгги Ферн

Из горла вырывается вздох — застёжка на плаще поддаётся, и лишь тонкая ночная сорочка служит преградой между моими разгорячёнными грудями и снегом. Я пытаюсь приподняться, но его рука обвивает мою вздымающуюся грудь, когтистые пальцы сжимают подбородок.

— Ты моя.

Я хочу сказать «да», хочу выкрикнуть это во весь голос — но слово не успевает сорваться с губ, лишь его укус.

И он впивается глубоко.

На несколько секунд мой мир погружается в тёмную, смутную боль — а затем её разрывает ослепительное блаженство. Он вбирает меня в себя, и я плотно сжимаю бёдра, пока он нависает надо мной — словно бешеный зверь, охраняющий свою покорную добычу. Ленты то успокаивают, то щёлкают, то щиплют, то щекочут — я превращаюсь в одно сплошное ощущение, в одно прикосновение. Я стону, когда он снова глубоко пьёт из меня; моё естество пульсирует так, будто он погрузился в него целиком. Я на грани забвения, когда сквозь затуманенный взгляд вижу, как он рассекает подушечки указательного и среднего пальцев когтем. Кровь — слишком тёмная, чтобы быть обычной — выступает, прежде чем он вкладывает пальцы в мой рот.

Мои глаза расширяются, и жалкий стон отвращения звучит слишком поздно — он рычит мне в шею:

— Пей.

Отвращение быстро проходит — и я пью. Эйфория, которую я испытывала, удваивается под тяжестью вселенной, когда я жадно втягиваю его пальцы в рот. На язык ударяет пряный аромат кедра, заполняя все чувства. Звуки, которые я издаю, непристойны и греховны — я вскрикиваю в момент освобождения, вжимаясь бёдрами в заснеженную землю, охваченная жаром, который не в силах остудить даже снег.

Моё тело обессиленно, когда он отпускает мою шею — и когда он притягивает меня к себе, это уже забота человека, а не зверя, хотя я вижу, как тот всё ещё бродит в его глазах.

Его глаза, залитые чернилами, сверкают, когда он обнажает окровавленные острые клыки, поднимая мою руку к своему рту. Я смотрю, как шипящий яд — так он его называет — стекает с кончика зуба у десны, выглядящей неестественно раздутой. Я хочу спросить, всё ли с ним в порядке, извлёк ли он его сегодня, но не успеваю — съёживаюсь на его коленях.

Движения Элрика вновь наполнены привычным благоговением и грацией — он целует кончик моего безымянного пальца. Я зачарованно наблюдаю, как он приближается к старому шраму. В последнее время я почти не замечаю его — прошлое больше не внушает прежнего ужаса и страха, лишь уроки, лишь необходимую боль, которая привела меня сюда. Мои губы приоткрываются, когда он едва ощутимо прокалывает толстую рубцовую кожу кончиком клыка, позволяя единственной капле яда проникнуть в крошечный надрез.

Я морщусь от боли — жжение проникает глубоко, принося больше страданий, чем удовольствия, но я сдерживаю стон.

Он прижимает мою ладонь к своему лицу, словно пытаясь оградить от того, что произойдёт дальше. Чёрные вены растекаются по его чернильным, кружащимся глазам. Паника сжимает мою грудь — это… больно. Мои глаза расширяются, я вскрикиваю, пытаясь вырвать руку, когда яд растекается по венам, превращая мою руку в пульсирующий ад. Он крепко держит меня, целуя внутреннюю сторону запястья — это слегка отвлекает.

— Это продлится лишь секунду, любовь моя. Моя пара. Моё всё.

В его словах столько благоговения, что к тому моменту, когда яд достигает моей груди, я уже рыдаю, ожидая чего-то ужасного — но ужас не приходит.

Жарко, но адский огонь слабеет, превращаясь в утешительное тепло, оседая между грудей. Мой рот приоткрывается, когда Элрик прижимается лбом к моему, не обращая внимания на мои громкие, гортанные рыдания.

Потому что я чувствую его.

Сначала едва уловимо, легко пропустить мимо, а затем это встаёт на место, как гул гитары.

Любовь.

Страх.

Восхищение.

Тревога.

Вина.

Его кулак опускается на собственную грудь, рассеянно поглаживая то место — я замечала это раньше. Мои рыдания становятся только сильнее, когда я понимаю смысл.

— Т-ты чувствуешь меня там? — всхлипываю я, пытаясь сдержать слёзы.

Он кивает, прежде чем прижаться губами к моим. Я стону — мои слёзы скользят по его щекам, пока он поглощает меня, на его языке привкус меди. Когда он отстраняется, я знаю — только ради меня, чтобы дать мне передышку.

— На что это похоже? — шепчу я, моя грудь вздымается так, словно в мире не хватает воздуха, чтобы насытить мои лёгкие.

— Как будто я больше не один.

— Я не оставлю тебя. Никогда больше не оставлю тебя одного, Элрик. Я не посмею.

Он улыбается — уголки его глаз приподнимаются, но через связь я чувствую укол боли, когда он прижимает меня к себе. Это такое странное, полное ощущение. Он снова целует меня, его руки переплетаются с лентами, сражаясь за каждый дюйм моей кожи, и когда он отстраняется — оставляя меня задыхаться — его глаза голодны. Прижав меня к груди, он размывается, унося нас домой.

Элрик

Моя прелестная человеческая возлюбленная уже без одежды, когда я устраиваю её перед камином. Правильность происходящего, внезапная полнота в груди — моё сердце наконец-то вернулось на своё законное место после долгих лет разлуки с ним. Даже ужас того, что ждёт нас впереди, не может приглушить восторг, который она дарит мне.

Я подступаю к ней, изо всех сил стараясь сохранить более благородную, сдержанную форму, пока в сознании вспыхивают картины того, как она прижимается к спине этого проклятого лиса. Молли вздыхает, её рука резко опускается между грудей:

— Ты ревнуешь.

— Моя пара сбежала из нашей спальни, прижавшись к другому существу, которое помогло ей бежать… от меня. На ней ничего, кроме сорочки, её естество открыто ему… и это после того, как ты установила с ним душевную связь, дав ему доступ в свой разум — доступ, которого нет даже у меня. — Последние слова вырываются рычанием, хотя сейчас я должен делать совсем другое. Я должен согревать её у огня, поклоняться её плоти, перекрывая его запах своим, наполняя её покрасневшее, изнывающее лоно своим членом.

Желание зарычать поднимается в горле, но я сдерживаюсь.

По крайней мере, у неё хватает совести выглядеть смущённой:

— Я не знала, что именно он хотел получить от меня в обмен на имя.

Тогда я всё-таки рычу — звук свирепый, пока мои ленты оплетают её, а я быстро избавляюсь от штанов — единственного, что