Эти вечные кости - Мэгги Ферн

Его голос дрожит, когда он говорит следующее, а ленты безвольно опадают вокруг него.

— У тебя нет выбора.

— Картиэль! — кричу я и не удивляюсь, когда он вскоре небрежно скользит в комнату. Он никогда не отходит далеко. — Пожалуйста, скажи селки, чтобы собрала мои вещи. Я хочу уехать в хижину.

— Syringa, пожалуйста, не уходи, — шепчет Элрик. — Каждая секунда…

Я отворачиваюсь, игнорируя его, в моей голове — вихрь эмоций.

Молли

Моя грудь сжимается от тяжести собственных рыданий, пока дрожащими пальцами я переворачиваю страницу, заполненную её словами.

Картиэль ушёл час назад, чтобы собрать мои вещи. Надеюсь, он скоро вернётся. Теперь, когда у меня было время успокоиться, я понимаю, как сильно не хотела уходить. Как ужасны были слова, которые я произнесла. Я знала, что наше время ограничено — в конце концов, я человек, а он нет. Но это… боже, моя грудь болит. Прерывистый звук его голоса перед моим уходом вонзается в меня вместе с болью связи. Он страдает.

Он всегда страдает.

А я здесь — лишь усиливаю его муки.

Когда Картиэль вернётся, я…

Я хмурюсь, всхлипывая от внезапного обрыва её записей. Переворачиваю страницу — пусто…

Остальная часть дневника пуста. Моргаю, пытаясь прояснить взгляд, снова изучаю кожаный, испачканный краской блокнот, словно могла что-то пропустить.

Он просто… оборвался.

Моё тело действует словно само по себе, мысли тяжелы, когда я откладываю дневник, сливаю остывшую воду из ванны и набираю новую.

В ловушке.

Ребёнок.

Сломленный бог.

Столько потерь.

И ненависти.

Ярость, подобной которой я никогда не знала.

В следующий миг я понимаю, что обнажена, а ванна почти переполнена, но я не спешу выключить воду. Моя грудь и разум мечутся между оцепенением и острой болью. Вода горячая — слишком горячая, когда я опускаюсь в неё, едва сдерживая шипение. Моё тело всё ещё ноет после нашей последней близости, и вода касается чувствительных грудей. Мы играли в снежки, смеялись и…

Прошло семьсот лет, а я всё ещё не стал тем мужчиной, которого она заслуживала.

Слезы брызгают из моих глаз, я обхватываю ноги руками, прижимая их к груди, словно это поможет удержать всё внутри. Теперь я понимаю, почему он не хотел мне рассказывать, почему так отчаянно сопротивлялся. Связь — прекрасный дар, извращённый. Он… он сделал это с нами.

Но действительно ли он?

Разве он недостаточно страдал?

В последний месяц перед связью с Имоджен он был таким же — безумно ревнивым и взвинченным.

Морил себя голодом.

Не было упоминаний о том, как это было сделано, но можно предположить, что это связано с кормлением. Я зажмуриваюсь, пытаясь представить, как это пустое место внутри моей груди заполняется… чем-то. Им. Насколько чудесно или страшно было бы чувствовать то, что чувствует он. Будет ли это тяготить меня и терзать разум, как терзало её. Я хмурюсь. Согласно началу дневника, она прожила хорошую жизнь… её любили мать и отец. У неё был брат, по которому она скучала, но она была счастлива. Цельная — с друзьями и образованием. У неё были связи. Никаких серьёзных бед или потерь, омрачавших её мысли. Никакого внутреннего самобичевания, шепчущего ей в ухо, когда она пыталась уснуть — по крайней мере, ничего такого, что я могла заметить.

Она не была затронута тем, что заставляет человека… чувствовать себя так. Оказаться застигнутой врасплох этой тяжестью.

Тогда я понимаю: я — эта версия меня — смогу это вынести. Я смогу поддержать его, когда он не сможет вынести тяжесть самого себя. Я хотела простить его, прежде чем осознала — на самом деле нечего прощать. Забавно, я провела всю жизнь, обучаясь поклоняться тому, кто сделан из тёплой плоти и лукавой улыбки… всё это время будучи связанной душой и обречённой быть с тем, кто был ледяным и воплощал всё, чего меня учили бояться. Забавно — только сейчас мало что кажется смешным.

Как это может быть?

Вода остывает к тому моменту, когда дверь открывается. Стука нет — его никогда не бывает, — и я не нахожу в себе сил возмущаться. Элрик входит без рубашки, вода стекает с его тёмных прядей волос, словно он мылся где-то ещё. Его тело подтянутое, рельефное. Странно, что я когда-то считала его просто человеком — даже издалека. Мой взгляд опускается на пижамные штаны, низко сидящие на его бёдрах, очерчивающие каждый непристойный изгиб и выпуклость. На этот раз его ленты нигде не видны. Я пытаюсь взглянуть на него иначе, понимая, что должна. Пытаюсь ощутить ужас и отвращение, страх, подобный тому, что испытывала Имоджен, но ничего не приходит. Или если приходит, я не могу отделить это от всепоглощающего чувства печали в моём сердце.

Бог Крови и Вечной Смерти смотрит на меня с той же степенью боли, и на этот раз я наконец понимаю её. В его глазах есть глубина страдания, беспокойство и метание. Безумие. Бог Крови и Вечной Смерти — кажется, это очень подходящее, весомое имя для существа передо мной. Я бы предпочла называть его Элриком Оногахара, Повелителем вампиров из Порт-Клайда.

Мы остаёмся так, изучая друг друга: он — сквозь призму почти тысячи лет скорби, а я — возможно, впервые по-настоящему. Когда его внимание покидает меня, переключаясь на дневник, это шокирует — словно шаг из камина в снег.

Он не маскирует свои движения, как обычно, не делает их плавными и томными. Думаю, он не может — связь и голод властвуют над ним. В один момент он смотрит на испачканный краской кожаный блокнот, в следующий — он уже в его руках. Его глаза расширяются, когда он открывает его, пальцы скользят по страницам, и внезапно он выглядит на свой возраст. Я вижу тяжесть вечности в обсидиановой глубине его глаз. Он перелистывает к концу, где записи обрываются, затем подносит блокнот к носу, вдыхая запах страниц. Это кажется интимным, личным моментом скорби, свидетелем которого я не должна быть, но я не отвожу взгляд. Ведь это меня он оплакивает.

Но я здесь.

— Я почти разнёс поместье, разыскивая это, — произносит он тихо, почти шёпотом. Я не уверена, что это адресовано мне, пока его взгляд не встречается с моим. — Где ты нашла его?

— В библиотеке.

Он лишь кивает.

— Я подозревал, что его забрал Нефилим.

— Мы