Эти вечные кости - Мэгги Ферн

— Видишь ли, в той первой жизни мы были счастливы. Мы были счастливы. Наш клан насчитывал пятьдесят человек, но моей паре нужно было больше. Моей человеческой паре нужно было единственное, что бессмертный, не-живой бог не мог ей дать: ребёнок, рождённый из её собственного чрева. Я никогда не видел, чтобы кто-то так сильно чего-то желал.

Он глубоко вдыхает, его ленты, как всегда, выдают его нечеловеческое спокойствие, извиваясь на полу. Они выглядят… ранеными, словно что-то причиняет им боль. Это заставляет слёзы литься сильнее. Мне хочется собрать их, утешить, но я стою, глядя на него с гневом.

— Ребёнок?

— Я могу быть богом, но по своей сути я мёртвый человек, Имоджен. Моё семя было бесполезно, кроме как наполнить тебя, — он произносит это так, словно это позорный секрет, словно с ним что-то не так. — Ты отказалась позволить мне превратить тебя…

— Превратить меня во что?

— В вампира.

Мои глаза расширяются, но он говорит это так, словно это самая очевидная вещь на свете. Его челюсть напрягается.

— Ты отказалась отпустить мысль о ребёнке, а я отказался позволить кому-то другому дать его тебе, поэтому я исходил всю землю. Я взывал к высшим богам, но, конечно, у них не было времени на такого мелкого бога, как я. Им было безразлично страдание человечества. Я видел, как твоя душа увядает, как растёт твоё разочарование, пока мы не оказались в Порт-Клайде. Это был слабый шанс, но там был ковен — последний оставшийся, из древней крови. Потомки богов, но не боги. Это был твой последний шанс. Я не мог отказать тебе в этом. Даже тогда.

Что-то ужасное зарождается в моей груди, мурашки покрывают кожу под ночной сорочкой. Словно я готовлюсь к удару, который ещё не пришёл. Мы стоим в тишине, его глаза прикованы к моей груди, отслеживая каждый прерывистый вздох. Его голос звучит тихо, когда он продолжает:

— Они сказали, что могут помочь. Я хотел, чтобы ты была счастлива, Syringa. Я тоже хотел увидеть тебя беременной нашим ребёнком. Эта мысль стала такой же моей фантазией, как и твоей. Ты лежала на мне и говорила о ребёнке так, словно он уже здесь, готовый к любви и объятиям. Возможно, к концу… я тоже был в отчаянии.

— Они дали нам ребёнка? — о боже, у меня был ребёнок? Которого я не помню? Мысль кажется слишком ужасной, слишком мучительной.

— Нет, любовь моя. Они убили тебя.

Я давлюсь всхлипом, едва удерживаюсь на ногах.

— Почему?

— Они поклонялись балансу, естественному порядку, свету. Жизни. Всему, чем я не являюсь. Всему тому, что я оскверняю в этом мире. Моя работа была известна ковену. Слухи ходили о боге, новом существе, убивающем людей и превращающем их… в нечто иное. Живых, но не живых. Неестественных.

Он продолжает говорить, но словно читает текст из книги — в его словах почти нет эмоций, потому что сейчас он — нечто другое. Где-то далеко.

— Они говорили обо мне ещё до того, как я нашёл тебя, ещё до того, как меня стерли и создали заново. Я убил многих — так многих, что целые города и посёлки вымирали. Мои дети делали то же самое, убивали без раздумий и остановки. Они знали только голод. Ведьмы решили, что сама судьба дала им идеальный шанс это остановить — бойню и зверства, которых я не помнил, но в правдивости которых не сомневаюсь.

Мои ноги подкашиваются, и я опускаюсь на ковёр перед камином, пытаясь унять пронизывающий холод, сковывающий кости. Его взгляд не отрывается от того места, где я только что стояла.

— Они обожали тебя, заботились о тебе, целый месяц готовили к ритуалу. Целый месяц они плели интриги и обманывали, а мне оставалось лишь сорвать пелену с глаз и увидеть всё. То, что они сотворили, оказалось куда ужаснее, чем я мог вообразить. Твоя смерть стала катализатором — жертвой и равновесием, необходимыми для этого проклятого заклятия. Они не могли убить меня, поэтому сковали вместо этого. Я не знал… даже не догадывался, что ещё они сделали, пока всё не случилось. Одна из последних выживших рассказала мне о моём новом адском существовании. Она смеялась, рыдая, уверяя, что моя пара будет возвращаться снова и снова — лишь для того, чтобы умирать после каждой новой связи. Она сказала, что моё наказание — тысяча лет за тысячу лет, что я осквернял и опустошал. Я не мог обратить тебя, не мог вернуть к жизни — иначе мы никогда не покинули бы это место. Тысяча лет превратилась бы в вечность. Тогда я не знал, что они тоже будут чувствовать то же самое.

— Ч-что ты сделал потом? — выдыхаю я.

Его взгляд резко возвращается ко мне.

— Я пропитал землю их кровью. Я не питался — я убивал. Мужчин, женщин…

— Детей? — всхлипываю я.

— Я убил всех в пределах границ моего заточения.

— Своих… друзей? Вампиров, которых ты создал? Зачем?

— Они отняли тебя у меня! — рычит он, заставляя меня вздрогнуть. — Я бы не остановился, если бы они не приковали мои проклятые бессмертные кости к этой проклятой земле. Я бы окрасил моря в красный. Я бы заставил весь мир истекать кровью ради тебя — лишь чтобы он почувствовал хоть долю той утраты, которую испытал я! Ты была добра и чиста! Ты была добром во мне, а ты просто хотела ребёнка! Ты заплатила за мои преступления, и будешь платить, пока мой разум окончательно не разрушится, пока я, боюсь, не перестану узнавать твою душу. Я чувствую это — безумие и горе, которые разъедают и душат меня каждый час каждого дня, ожидая, чтобы снова похоронить тебя. Это божественная разновидность боли!

Он бушует, его энергия не иссякает, а я с трудом пытаюсь подняться на ноги — тяжесть тянет меня вниз, делая это почти непосильной задачей.

— Тогда это судьба, которую ты заслужил. Ты доказал, что ты именно то чудовище, каким они тебя считали, — слова слетают с моих губ, словно яд.

Он оказывается прямо передо мной, его губы в дюйме от моих. В его голосе появляется та жуткая нотка, которую я когда-то считала столь подходящей богу злобы, а не тому нежному мужчине, каким он показывал себя мне.

— Конечно, это так. Я чудовище, но это неважно, Syringa, потому что ты связана со мной.

Мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони, из горла вырывается низкий гортанный звук.

— Я-я