Порочный грешник - М. Джеймс

о пышной свадьбе или хотят чего-то вычурного и экстравагантного. Если бы это было по-настоящему, меня бы это устроило — простая свадьба, только для нас двоих, в платье, которое мне нравится, а потом мы бы вместе пошли домой. От этой мысли у меня щемит в груди, я почти мечтаю, чтобы это было по-настоящему, хотя бы на мгновение.

Сама церемония короткая. Отец Мартинес зачитывает обеты, а два новых охранника, чьих имён я не знаю, на этот раз наблюдают за нами, чтобы выступить свидетелями при получении лицензии. Цезарь достаёт из ниоткуда кольца, два тонких золотых ободка, которых я никак не ожидала, и мы обмениваемся ими, повторяя слова, которые отец Мартинес просит нас повторять как попугаи. Когда отец Мартинес спрашивает, беру ли я Цезаря в мужья, я колеблюсь ровно столько, сколько нужно, чтобы Цезарь бросил на меня проницательный взгляд.

— Да, — говорю я наконец, и слова странно слетают с моих губ.

Голос Цезаря звучит уверенно, когда он произносит свои клятвы, он спокоен и собран. Когда мы доходим до момента с поцелуем невесты, он медленно наклоняется, давая мне время отстраниться, если я захочу.

Я должна. Я должна сказать ему, что мы выполнили то, что должны были. Но я не могу пошевелиться. А он не останавливается.

Его губы тёплые и мягкие, и на мгновение я забываю, что всё это лишь притворство. На мгновение я возвращаюсь в ту ночь в своём гараже, к запаху масла, тёплого бетона и влажной ночи Майами, и по моей коже пробегает дрожь удовольствия, когда я снова чувствую губы Цезаря на своих.

Затем он отстраняется, и реальность снова обрушивается на меня.

Я словно в тумане подписываю документы. Я смотрю на золотое кольцо на своём пальце и царапаю своё имя, в глубине души надеясь, что оно исчезнет. Оно идеально подходит по размеру, и это почему-то тревожит меня больше, чем если бы оно было слишком большим или слишком маленьким. Как будто это должно было случиться.

Цезарь берёт меня за руку, и я понимаю, что нам пора уходить.

— Мы можем сходить поужинать, если хочешь, — говорит он, когда мы медленно выходим из-за моей ноги. — Сделаем что-нибудь, чтобы… отпраздновать.

— Это было не по-настоящему. — Я смотрю вперёд, стараясь говорить ровным голосом, пока мы выходим из церкви. — Что тут праздновать?

Я чувствую, как он вздрагивает рядом со мной.

— Хорошо, — наконец говорит он, и я клянусь, что слышу в его голосе нотку разочарования. — Я уверен, что ты всё равно устала. Пойдём домой.

Пентхаус не мой дом, но в одном он прав: я устала, слишком устала, чтобы спорить о семантике. Я ещё не до конца пришла в себя после вчерашнего и хочу отдохнуть. Я больше ничего не говорю, пока мы идём к «Феррари». Цезарь открывает передо мной дверь, а потом обходит машину, садится за руль и заводит двигатель. Я смотрю в окно, пока мы едем обратно, и думаю, должна ли я чувствовать что-то другое.

Теперь я мужнина жена. Временная или нет, но брак был законным. Теперь я Бриджит Дженовезе.

— Я не буду менять своё имя, — внезапно говорю я вслух, и Цезарь смотрит на меня.

— Поскольку это… временно, — он произносит это слово так, будто ему не нравится, как это звучит, — я и не ожидал, что ты это сделаешь.

— Даже если бы это было не временно, я бы не стала его менять. — Я вызывающе смотрю на него, словно ожидая, что он будет возражать. — Или я бы поставила дефис.

Вместо этого он пожимает плечами, как будто для него это не имеет никакого значения.

— Пока в твоём имени есть хоть что-то от Дженовезе, мне всё равно. — Он выезжает на шоссе, и я удивлённо смотрю на него.

— Тебе правда всё равно?

— А почему должно быть иначе? — Он снова пожимает плечами, глядя на меня.

— Большинство мужчин хотят полностью владеть своими жёнами. Просто чтобы их имя было рядом с её именем, и ничего больше.

Цезарь усмехается, но в его усмешке нет веселья, как будто то, о чём он думает, на самом деле не кажется ему таким уж смешным.

— Мне не нужно, чтобы ты носила моё имя, чтобы знать, что ты моя, красавица.

В его голосе звучит тихая, спокойная уверенность, которая заставляет меня замолчать. Я быстро отвожу взгляд и снова смотрю в окно, чувствуя, как странно сжимается мой желудок. Я говорю себе, что мне не нравится то, что он сказал, но всё равно чувствую себя странно.

Цезарь заезжает на парковку и открывает мне дверь. Я следую за ним в лифт, и, когда он вставляет ключ-карту в слот для пентхауса, у меня начинает сосать под ложечкой, а от мысли о возвращении меня бросает в дрожь.

— Какой кофе ты пьёшь? — Я выпаливаю это, не подумав, и в ту же секунду понимаю, насколько глупо это звучит. Цезарь медленно поворачивается ко мне, и по его растерянному лицу я понимаю, что он думает о том же.

— Что? — Наконец спрашивает он, и я чувствую, как горят мои щёки.

— Теперь мы женаты, — бормочу я, смутившись. — Даже если это временно, странно быть замужем за человеком, о котором я почти ничего не знаю. Я не знаю, какой кофе ты любишь, или какой у тебя любимый цвет, или кем ты хотел стать, когда вырастешь. Был ли ты когда-нибудь влюблён или...

— Чёрный. — Перебивает меня Цезарь, и я мгновение смотрю на него, прежде чем понимаю, о чём он говорит. — Я пью чёрный кофе.

Я с трудом сглатываю, не зная, что сказать. Такое чувство, что он открывается мне, хотя это что-то невероятно простое.

— А твой любимый цвет? — Шепчу я и вижу, как дёргаются уголки его губ.

— Синий, — просто отвечает он. — В детстве я хотел стать автогонщиком, пока отец не сказал мне, что это неподходящая мечта для наследника Дженовезе. И нет… — Он медленно вздыхает, и его взгляд задерживается на моём лице на мгновение дольше обычного. — Я никогда не был влюблён.

Кажется, будто воздух вокруг нас замирает.

— Я не люблю кофе, — шепчу я. — Мой любимый цвет — зелёный.

Цезарь сглатывает и делает шаг ко мне. Между нами всё ещё больше расстояния, чем длина руки, но я чувствую, как сгущается воздух.

— А когда ты росла? — Бормочет он. — Кем ты хотела стать?

Я с трудом сглатываю.

— Именно тем, кем стала. — Я чувствую, как горят мои глаза. — Я хотела стать механиком. Как мой отец.

Ещё один шаг вперёд. Он