Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 - Алиса Лаврова

Путь к Кархану тянется, извиваясь. Древняя тропа петляет между чёрными скалами, то поднимается, то ныряет в узкие расщелины, где приходится протискиваться боком, чувствуя, как одежда цепляется за неровный камень.

Под ногами — всё те же руны, спирали, уходящие вглубь камня. От них исходит едва уловимая вибрация, словно где-то глубоко под землёй бьётся огромное древнее сердце.

Змей молчит, но его напряжение ощущается физически — горячая проволока вдоль позвоночника, готовая лопнуть от малейшего толчка.

Крюк тащится впереди, подгоняемый Рольфом, волочит мешок. Пыхтит, стонет, спотыкается — каждый его вздох скребёт по нервам. Час пути, пять часов? Может и больше — время здесь течёт странно, тягуче, будто сама тропа растягивает минуты в вечность.

— Воды... — хрипит Крюк наконец. — Умираю... пожалуйста...

Подхожу к нему.. Он действительно выглядит скверно — лицо серое, как пепел, губы потрескались, в глазах мутная плёнка изнеможения.

В сердце колет жалость к этому ничтожному человеку. Даже память Дары о его подлости не останавливает меня. Да, она не стала бы давать ему воду. Она, скорее всего, сбросила бы бы его с обрыва прямо здесь, не особенно задумываясь. Но я не она…

Достаю флягу, протягиваю. Понимаю — делюсь последним с тем, кто предаст при первой возможности, но что-то заставляет меня это сделать. Может, остатки человечности. Может, глупость. Незаметно вливаю в его измажденное тело немного истинного света. На что Змей недовольно рычит.

Крюк хватает флягу жадно, присасывается, как пиявка. Кадык его ходит вверх-вниз, вверх-вниз — в этом движении что-то омерзительное.

— Хватит, — говорит Рольф. — Оставь другим.

Крюк отрывается, вытирает рот тыльной стороной ладони. Делает шаг назад, к самому краю тропы. Что-то в его движении кажется неправильным, слишком рассчитанным.

— Спасибо, госпо...

Фляга выскальзывает из его рук — слишком легко, слишком точно летит к обрыву.

— Ой! Простите! Я сейчас!

Бросается за ней. Движение молниеносное, в нём нет ни следа прежней усталости.

— Стой, идиот! — рычит Рольф, но опаздывает.

Крюк уже хватается за выступ скалы. Камень под его рукой крошится с сухим треском, срывается лавиной. Грохот оглушает, пыль забивает горло, земля дрожит.

Пропасть разверзается подо мной — чёрная, голодная. Падаю, падаю в эту бездну.

Железная хватка на запястье. Горячая, живая, спасительная.

Сайрус дёргает меня на себя с такой силой, что плечо взрывается болью. Мы падаем на твёрдую тропу, его тело накрывает меня — тяжёлое, пахнущее потом и пылью. Сверху сыплются камни, бьют по его спине глухими ударами.

Когда пыль оседает, поднимаю голову. Мир качается, в ушах звенит. Часть тропы обрушилась — зияет рваной раной в камне.

Крюка нет.

Нет — вот же он! Мелькает его спина на соседнем уступе. Карабкается прочь, быстро, ловко, как паук. Мразь сбросила маску немощи.

— Я догоню! — Рольф срывается с места.

— Нет. — Сайрус тяжело поднимается, протягивает руку, помогая встать. Его пальцы дрожат — едва заметно, но дрожат. — Время. Нужно спешить.

— Он побежит к Гарту!

Сайрус с досадой вздыхает.

Рольф взваливает на себя мешок, который тащил Крюк.

— Я же говорил, что его надо было убить, — рычит змей. — Глупые, глупые люди…

61

61

Аника

Всё утро я мечусь по комнате, словно раненый зверь в западне. От одной мысли о визите магистра Кассии внутренности скручиваются в ледяной узел.

Десять шагов до окна — энергетические щиты мерцают алыми всполохами, напоминая о моём заточении. Десять шагов обратно — к кроватке, где лежит Валериан.

Малыш не спит. Его невозможно голубые глаза — наследие рода Валенс — следят за каждым моим движением с пугающей для младенца осознанностью. В них слишком много понимания, слишком много знания для того, кому едва исполнился месяц.

Когда я приближаюсь, крошечные пальчики тянутся ко мне, сжимаются и разжимаются, будто пытаются ухватить невидимые нити, что связывают нас крепче любых цепей.

— Всё будет хорошо, мой маленький, — шепчу, поднимая его на руки. Тёплая тяжесть его тельца немного успокаивает. — Я не дам тебя в обиду.

Кого я обманываю — его или себя? Что может сделать пленница против мощи Высокого Совета?

Валериан прижимается ко мне, и наша связь вспыхивает жаром в груди. Через неё я ощущаю дом острее — каждый скрип рассохшейся половицы, шорох ветра за стеклом, биение чужого сердца за дверью. Кто-то приближается.

Я поворачиваюсь к двери за мгновение до того, как она бесшумно отворяется. Тея входит своей привычной скользящей походкой.

— Вам велено облачиться в церемониальную мантию, — её голос лишён интонаций, словно она зачитывает приговор. — Магистр Кассия скоро прибудет.

Наши взгляды встречаются. Я всматриваюсь в её карие глаза, пытаясь найти хоть каплю сочувствия, намёк на предупреждение, проблеск человечности. Тщетно. Тея непроницаема, как стена.

Женщина подходит ближе, осторожно, но настойчиво забирает Валериана из моих рук. Младенец хнычет — тонко, жалобно, и от этого звука моё сердце сжимается.

— Ему необходимо подкрепиться перед... поездкой, — произносит Тея, усаживаясь в кресло у окна.

Я отворачиваюсь, но краем глаза вижу, как она расстёгивает верхние пуговицы платья, обнажая полную грудь. Валериан присасывается жадно, его крошечная ручка инстинктивно сжимает ткань. Тея поглаживает его по головке мерными движениями, напевая старинную колыбельную — мелодия древняя, я узнаю ее, точно такую же пела моя мама когда-то…

Острая боль пронзает грудь — не физическая, но оттого не менее мучительная. Ревность? Нет, глубже — чувство чудовищной неправильности происходящего. Это должна делать Лейла. Моя сестра должна была кормить своего сына, убаюкивать его, видеть его первую улыбку, слышать первое слово. Не чужая женщина в доме-тюрьме, не наёмная кормилица с безразличными глазами.

Церемониальная мантия оказывается тяжелее, чем я ожидала. Грубая ткань царапает кожу через тонкое платье, на плечи словно ложатся камни. Жар накатывает волнами, но внутренний холод — предчувствие беды — никуда не исчезает, только крепнет.

За окном энергетические щиты вспыхивают ярче обычного, пульсируют, затем резко гаснут. Кто-то преодолел защиту. Шаги в коридоре — быстрые, уверенные, властные. Дверь распахивается без стука.

Магистр Кассия. Я мгновенно узнаю её — та самая женщина из зала Совета, с преждевременно поседевшими волосами и лицом, словно вырезанным из мрамора. Острые скулы, тонкие губы, глаза цвета зимней стали. Её взгляд скользит по комнате, подмечая каждую мелочь — недопитую чашку травяного отвара на столе, разбросанные пелёнки, мои покрасневшие от бессонницы глаза. Когда она смотрит прямо на меня, по позвоночнику пробегает ледяная