Пламя в оковах - Хейзел Пейдж

на груди Киллиана, глубоко дыша, чтобы имитировать ритм сна. Мы лежали вместе, пока его узел наконец не спал, и он осторожно вытащил его из моего лона, стараясь не разбудить меня. Смазка и семя хлынули из меня, и я почувствовала, как они текут по ногам, пропитывая постель под нами. Киллиан сдвинул меня с себя, деликатно уложил на бок и укрыл одеялом, пропитанным его запахом. Я почувствовала, как кровать прогнулась, когда он встал и собрал свою одежду.

Вспышка паники заставила мое сердце бешено колотиться при мысли о том, что он обнаружит пропажу своей ключ-карты. Каждый удар был громче предыдущего, пока я молилась, чтобы он ничего не заметил. Он ответил на мою безмолвную молитву, схватив свои штаны с кровати, натянув их на мускулистые бедра и наклонившись, чтобы поцеловать меня в лоб перед выходом из комнаты. Дверь окончательно защелкнулась, а вместе с ней исчез и последний взгляд на Киллиана, который я когда-либо увижу, если мой побег пойдет по плану. Эта мысль не должна была разбивать мне сердце, но это случилось.

Я представила, как каждый из них отреагирует утром, когда они наконец обнаружат, что я исчезла.

Кейд придет в ярость, но под этой яростью будет скрываться более глубокая рана — разрушение порядка, за который он так отчаянно цеплялся. Контроль был его якорем, и без него он сломается. В кои-то веки Райкеру будет не до шуток, и его обычная ухмылка не сможет скрыть опустошение в глазах и всепоглощающее сожаление о том, что он не заявил на меня права, как остальные. Это сожаление будет первобытным и всепоглощающим. Талон и его зверь почувствуют этот удар как рану в самой душе. Его скорбящий волк будет выть и метаться, скребясь глубоко внутри. Сможет ли Талон контролировать свое обращение после потери истинной? Наша связь разорвется, и по мере того, как человек будет сдаваться, зверь возьмет верх, вдребезги разбивая его сдержанность.

И напоследок, хотя мое сердце и сопротивлялось, я не могла не представить лицо Киллиана, когда он узнает о моем предательстве. Это ранит его сильнее всего, и не только из-за его чувствительной натуры, но и потому, что я превратила наш момент близости, нечто настоящее и хрупкое, в оружие. Я использовала тепло своих прикосновений, тихую привязанность между нами, чтобы скрыть свое предательство и ускользнуть. Я украла не только его ключ-карту, но и доверие, которое он мне так легко предложил. Сделав это, я вдребезги разобью это доверие, и он заменит свое благоговение передо мной на стальную настороженность. Он научится ненавидеть меня — не из-за злости, а из-за разбитого сердца.

И трагедия всего этого заключалась в том, что, планируя свой побег, я осознала: он мне небезразличен.

Возможно, мне были небезразличны они все, каждый по-своему.

Я подумывала о том, чтобы отказаться от своего плана. Может быть, я могла бы оставить ключ-карту под кроватью, и когда Киллиан наконец поймет, что она пропала, и пойдет ее искать, он просто решит, что она выпала из его штанов на пол. Мое предательство не осуществится, и я не разобью его доверие.

Если бы я не ушла, возможно ли, что я смогла бы построить что-то честное и настоящее с ними со всеми? Это было таким облегчением — жить свободно от лжи и сокрушительного страха быть на ней пойманной.

Внезапно в моей голове возникла другая мысль и образ. Я увидела свой маленький кактус в горшке, увядший и сморщенный, цепляющийся за жизнь в терпеливом ожидании, когда я его полью. В своих мыслях я прошлась по дому, вновь посещая все свои любимые места. Я до боли захотела свернуться калачиком в старом кожаном кресле папы и почитать книгу. Пока я перебирала воспоминания и тосковала по своему маленькому коттеджу, моя решимость сбежать укрепилась.

Я крепко сжала ключ-карту и сказала себе: «Я возвращаюсь домой».

Когда шаги Киллиана стихли, я выскользнула из постели так бесшумно, как только могла, опустилась на корточки и прижалась ухом к двери, прислушиваясь к движению. Мне нужно было убедиться, что в общей зоне никого нет, иначе мой побег закончится, не успев начаться. Сквозь дверь просачивались приглушенные голоса, и я напрягла слух, пытаясь разобрать слова. Я узнала голос Кейда. Киллиан ничего не говорил, поэтому я предположила, что он, должно быть, отвечает жестами. Вскоре к ним присоединились Райкер и Талон.

Я не могла услышать весь разговор, так как они говорили как раз на границе моей слышимости. Но из тех обрывков, что мне удалось уловить, я поняла, что они планируют запросить перевод обратно на базу Пограничного фронта. Судя по всему, они хотели уехать в ближайшее время.

Если Арка переведет наше подразделение, они потащат меня за собой, брыкающуюся и кричащую. Если это произойдет, надежды на побег не останется вообще, а значит, ключ-карта Киллиана попала мне в руки как нельзя вовремя. Я не собиралась поворачивать назад теперь, когда знала, что это мой единственный шанс.

— Пойду подрочу на мысли о тугой киске Котенка. Надеюсь, она придет ко мне во сне и выебет меня так же, как выебала остальных вас, мудаков, — сказал Райкер.

Он был таким вульгарным, но я не могла не улыбнуться тому факту, что он хотел, чтобы я пришла к нему во сне.

— Я тоже. Не в плане дрочки, а в плане того, чтобы пойти спать, — сказал Талон. Уверена, он только что закатил глаза на слова Райкера.

Я прислушивалась, как два стула проскрежетали по полу, а шаги сначала приблизились, а затем стали удаляться по коридору. Вдалеке я услышала, как закрылись две двери. Кейд и Киллиан продолжали сидеть за обеденным столом. Долгое время стояла абсолютная тишина, поэтому я предположила, что если они и общаются, то с помощью жестов.

Наконец Кейд нарушил тишину, ответив на что-то, сказанное Киллианом:

— Все в порядке, брат. Роуэн придет в себя, а я скорректирую свой подход. Я всегда находил безопасность в контроле. Именно так мы и выжили. Но ей нужно больше, чем это. Я понимаю.

Значит, они говорили обо мне.

Неужели властный, самоуверенный Кейд действительно задумывался о том, что нужно мне?

Он не собирался извиняться, но сказал, что даст мне больше. Как вообще выглядит это «больше» в исполнении Кейда? Смог бы он отказаться от потребности все формировать по-своему, отпустить свою одержимость подчинением и порядком, чтобы дать мне «больше»? Я представила, как Кейд освобождается от своей всепоглощающей потребности в контроле — теряет себя во мне, смеется так открыто,