Мой железный босс. Любовь вопреки - Анна Варшевская

но хотя бы без постоянного ожидания, что в любой рандомный момент надо мной раздастся его голос, или я поймаю очередной тяжёлый взгляд, или услышу распоряжение, которое сам он наверняка считает проявлением здравого смысла или заботы… хотя сомнительно, что ему известен смысл этого слова.

Эти дни, как по заказу данные мне для передышки, дают мне время для того, чтобы попробовать разобраться в себе… и я вдруг понимаю, что у меня не получается. И меня это дико раздражает.

Я всегда всё про себя понимала. Или во всяком случае, была уверена, что понимаю. А теперь внезапно оказалась замужем за человеком, в которого когда-то в юности была глупо влюблена, потом ненавидела — сначала за его деда и то, что он сделал со мной, потом за него самого — а теперь, кажется, начала бояться.

Во всяком случае, телом.

Но ведь тело управляется мозгом… значит, головой я его тоже боюсь? Какого хрена я тогда постоянно нарываюсь, спорю с ним, возражаю? Чтобы справиться со страхом? А что мне тогда делать с телесными реакциями, ведь Феликс бесится из-за моих выступлений и рано или поздно выйдет из себя окончательно… что бы я там ни думала про него, почему-то меня не покидает уверенность, что бить женщину он не будет. Но зато он может взять меня силой… снова. Не стоит обольщаться, что я смогу справиться с мужчиной во много раз сильнее меня. И что будет тогда? Я окончательно сойду с ума?

Наверное, именно из-за этой мешанины в голове я и решаюсь набрать номер, написанный в карточке, которую мне оставил врач Михаил Андреевич.

Мне почему-то казалось, что психолог должна быть женщиной в возрасте. Но голос в трубке звучит мягко и очень молодо. Удивительно, но Вера Тимофеевна даже записывает меня практически сразу. Может, её предупредил Михаил Андреевич, а может, мне просто повезло, что у неё оказалось свободное окно. Но буквально через день я уже сижу в просторном светлом кабинете.

Второй неожиданностью оказывается место приёма — это известная клиника неврозов, а не просто частный психологический кабинет.

А самое удивительное для меня происходит, когда я вдруг, без предупреждения и неожиданно даже для себя вываливаю симпатичной темноволосой женщине практически всё и сразу. Я не срываюсь в истерику, не рыдаю, размазывая слёзы по лицу, мне почему-то вообще совершенно не хочется плакать, хотя я сразу замечаю коробку с салфетками, стоящую на столе… Просто немного сумбурно, перескакивая с одного на другое выкладываю психологу, почти не давая ей вставить слово, и про шантаж, и про работу, и про сестру, и про Феликса и то, что он сделал со мной — разве что не останавливаясь на подробностях — и про свидетельство о браке, и про Арнольда, и про реакции тела. Такое ощущение, что рассказ льётся из меня потоком, который совершенно невозможно остановить — как невозможно остановить воду из прорванной плотины.

И только выплеснув себя почти до дна, понимаю, что говорила без остановки почти полчаса. В горле пересохло, пальцы ледяные и немного подрагивают — когда я замолкаю и в кабинете устанавливается тишина, мне вдруг приходит в голову, что я, наверное, веду себя не так, как должен вести себя нормальный человек с психологом. Хотя… о чём тут говорить, если нормальный к психологу и не пошёл бы?

— Сделать вам чай, Аврора? — спрашивает Вера Тимофеевна после паузы, во время которой я пытаюсь отдышаться.

— Д-да, наверное.… было бы неплохо, — киваю, понимая, что меня немного знобит.

Она быстро готовит чай сама, уточнив, какой я хочу. Для меня это оказывается очередной неожиданностью — мне-то казалось, что она позвонит какому-нибудь секретарю на ресепшен, я даже успела подумать, что не хотела бы сейчас видеть ещё одного постороннего человека. Словно если откроется дверь в кабинет, выговоренные мной только что слова рассеются, как будто их и не было. Потом мне приходит в голову, что, может быть, психолог этого не делает как раз по этой причине… а заодно помогает установиться спокойной атмосфере, заполненной бульканьем воды в небольшом кулере и запахом травяного чая.

У меня вообще вдруг возникает ощущение, что она настолько хорошо знает, что делает! И от этого появляется какое-то доверие к этой женщине, хотя она наверняка ненамного старше меня.

— Вы сейчас очень много рассказали, — говорит Вера Тимофеевна спокойно, ставя передо мной чашку и снова усаживаясь напротив.

— Это было странно? — беру чай и делаю глоток, глядя на неё поверх чашки.

— Нет, — она чуть улыбается, спокойно и искренне, качает головой. — На первой встрече люди иногда долго подбирают слова, а иногда наоборот говорят так, словно боятся, что их остановят. У вас сейчас получилось второе.

— Да, у меня получилось рассказать… И что теперь? — спрашиваю, грея о чашку ладони. — Вы скажете, что мне надо начать какие-нибудь дыхательные практики, вести дневник и думать о хорошем?

— Нет. Сейчас я бы предложила для начала просто понять, где вы находитесь.

— В вашем кабинете, — автоматически отвечаю я.

— Да. В моём кабинете. Вы сидите в кресле, держите чашку с горячим чаем, дверь вон там, вы можете в любой момент выйти, никто не будет этому препятствовать, Аврора.

Я замираю на секунду, а потом ловлю себя на том, что смотрю на дверь.

— Это упражнение? — спрашиваю подозрительно.

— Скорее способ вернуть себя в настоящий момент после того, как вы перенеслись туда, где для вас было опасно.

— Я никуда не переносилась.

— Возможно, — кивает она. — Но ваше тело, кажется, решило иначе. Вы замёрзли, вас немного потряхивало, разве не так?

— Моё тело вообще в последнее время слишком много решает без согласования со мной, — произношу сухо.

— Похоже, вы именно поэтому пришли?

— Я пришла, потому что мне надо перестать дёргаться, когда он… когда мой… муж просто входит в комнату. И перестать… — я осекаюсь, потому что не знаю, как сформулировать, и в итоге говорю то, что мне совершенно не нравится: — В общем, перестать вести себя как идиотка.

— Как именно ведёт себя идиотка?

— Не знаю, — раздражённо морщусь. — Вздрагивает. Замирает. Начинает спорить, когда понимает, что лучше бы промолчать. Нарывается. Злится. Иногда вообще не понимает, чего хочет.

— Так ведут себя не идиоты, — говорит Вера Тимофеевна. — А люди, которые пытаются одновременно защититься и сохранить контроль над собой и над ситуацией.

— Даже если я сама не понимаю, что делаю? — спрашиваю, хмурясь.

— Особенно тогда. Когда человек попадает в ситуацию, где у него отняли возможность выбирать, психика очень часто пытается вернуть свободу выбора любым доступным способом.

— То есть если