Искупление - Ева Симмонс

Он проникает в каждый нерв от кончиков пальцев рук до ног. Все мое тело скручивается и изгибается, и я поддаюсь его прикосновениям.

Алекс трахает меня языком, а затем начинает делать медленные, мучительные движения.

Медленные.

Вечные.

Бесконечные.

Мои ногти впиваются в его кожу головы, и когда наши взгляды встречаются, я разрываюсь на кусочки. Открытая рана, которая кровоточит на него. Мир вокруг меня рушится, унося меня с собой. А он держит меня в этом жаре, пока я скачу на его губах. Смотрит на меня, целуя меня до самой кульминации.

Я все еще задыхаюсь, когда мое зрение начинает проясняться. Но потребность не может быть укрощена. Все, что он сделал, это пробудил это желание, которое поглощает, топит и забирает.

Как будто он читает мои мысли, он снимает мои ноги со своих плеч и быстро встает, поднимая меня. Я обхватываю его бедра ногами, и его губы встречаются с моими, когда он несет меня в спальню.

Поцелуй — это смесь нас двоих. Я на его языке. Он в моем сердце.

Я мастер ножей, но все равно не смогла бы отрезать его от себя. Болезнь, которой он заразил меня, неизлечима.

Комната кружится, когда он кладет меня на кровать. Его тело над моим. Мои колени раздвинуты, он стоит между ними на краю.

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я, когда его взгляд скользит по мне.

— Что я нуждаюсь в тебе. — Алекс хватается за ворот рубашки и срывает ее одним движением.

На виду остаются шрамы, и не только те, которые я вижу глазами, но и те, что существуют глубже. Боль, которую он причинил и перенес.

Я подтягиваю платье до талии, сажусь и снимаю его полностью.

Я тянусь к ножу, привязанному к бедру, но Алекс кладет руку на мою, не давая мне его достать.

— Оставь его. — Он расстегивает ширинку. — Я хочу думать о том, что ты делала с ним, пока скакала на моем члене.

— Ты больной.

На его щеках появляется мрачная улыбка.

— Ты даже не представляешь насколько.

На этот раз я думаю, что он прав.

Алекс снимает штаны, и мой взгляд падает на его твердый член. Он всегда был для меня недосягаем, поэтому я ценю то, как он стоит передо мной сейчас, позволяя мне видеть его. Я протягиваю руку и глажу его от основания до кончика, наслаждаясь тем, что он мне позволяет.

— Твои прикосновения. — Он обхватывает мою руку и сжимает ее вокруг своего члена. — Ты даже не представляешь, что это со мной делает.

— Да? Наверное, это неизбежно, когда долго обходишься без этого. — Я прикусываю нижнюю губу. — Сколько времени прошло до меня? Ты воздерживался с тех пор, как тебя отправили в Монтгомери, да?

Алекс замирает, снимает мою руку с себя, чтобы схватить меня за бедра и перевернуть, так что я оказываюсь сверху.

— Да, — отвечает он, поднимая член под меня.

Но когда он пытается вонзить меня в себя, я сопротивляюсь, решив для разнообразия поиздеваться над ним. Я опускаюсь на сантиметр — достаточно, чтобы почувствовать широкое растяжение, — а затем отстраняюсь.

— Бля, Мила. — Когда я повторяю это, вены на его шее напрягаются.

— Сколько? — спрашиваю я снова, на этот раз опускаясь еще на сантиметр, прежде чем отказать ему.

Алекс сжимает мои бедра так, что становится больно, но я не обращаю внимания на это. Мне нужна эта боль. Это напряжение. Его глаза встречаются с моими, и когда я пытаюсь подняться, он останавливает меня.

— Двадцать два года, — наконец отвечает он, хватая меня за бедра и опуская на свой член.

Звуки превращаются в белый шум, пока мое тело растягивается для него. В ушах звенит, пока я осознаю, что он только что сказал.

— Что? — Я, наверное, ослышалась, потому что Алекс не мог быть девственником.

Алекс садится, обнимая меня за талию. Его член погружается глубоко, и я чувствую себя полностью заполненной, когда он целует центр моей шеи.

— До тебя не было ничего, кроме боли. — Он целует одну грудь, потом другую.

— Ты был… — заикаюсь я, когда он сжимает мои бедра. — Я была твоей первой?

— И единственной.

— Почему? — Я хмурюсь, и даже несмотря на то, что он твердый как камень внутри меня, он не двигается.

— Я испорчен больше, чем ты думаешь, и последнее, что я заслуживаю, — это чувствовать что-то хорошее. Но ты… — Он вырывает нож с моего бедра, проводит им по животу, по груди, танцуя холодным лезвием по моей коже. — Я не могу устоять перед тобой, Мила Бьянки.

— Ты мой. — Я хватаюсь за рукоятку ножа и приставляю его к шее.

— А ты моя, мой ангел.

— Технически, я делю тебя с домом Сигмы. — Я провожу пальцами по следам, вырезанным на его груди.

— Ты хочешь оставить на мне такой же след, как они? — Алекс протягивает мне нож и медленно ложится на кровать. При этом его мышцы живота напрягаются, и он улыбается, когда я, увидев его, сильнее сжимаю его член.

— Оставь на мне свой след, Мила. Ты знаешь, что хочешь этого.

Он прав, но это неправильно. Я не знаю, мазохист он или просто настолько не ценит свое тело, что ему все равно, что еще его испортить.

— Хватит об этом думать, — говорит он, поглаживая мои бедра. — Я оставил следы на теле, которые никогда не смогу стереть из души. Я сделал их из-за чужой жадности. Я покрыт шрамами от вещей, которые для меня ничего не значат, когда ты — все для меня. Дай мне что-нибудь, на что я смогу смотреть и что будет напоминать мне о твоей любви.

Мне больно, что он так себя видит. Тело, которое было сломано, сожжено и использовано. И он хочет, чтобы я сделала то же самое, но по другим причинам. Он хочет что-то, что докажет, что он стоит больше, чем все, что с ним случилось до этого момента.

Я опускаю лезвие к его груди, покачивая бедрами и насаживаясь на его член, пока провожу кончиком ножа по его коже.

Алекс стонет, когда лезвие проникает в кожу, но это скорее от удовольствия, чем от боли. Может, мне стоит остановиться? Но я не могу. Я покачиваю бедрами, выводя нежными движениями под его ключицей. Я провожу лезвием вниз, и боль, смешанная с удовольствием, заставляет его член растягивать меня до предела.

Я невыносимо полна, и он хватается за мои бедра, как будто едва держится. Последним движением я завершаю сердце