Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Он прошёл мимо, даже не скользнув по мне взглядом.

Я сделала глубокий вдох, насколько позволяла перевязанная грудь. Там, внутри —информация. Всё, что мне нужно знать, чтобы начать. Имена, сплетни, слухи. Кто варит пиво в Лондоне. У кого проблемы с качеством. Кто разоряется. Кто богатеет. Кто готов платить за секреты.

К чёрту страх! Я шагнула к двери. Толкнула её. Тяжёлая, разбухшая от сырости дверь поддалась, и я вошла внутрь.

Глава 20

После яркого уличного света густой, плотный, почти осязаемый полумрак помещения навалился сразу. Я на некоторое время остановилась у порога, давая глазам привыкнуть.

Постепенно из темноты проступили очертания. Низкий потолок, почерневший от копоти. Длинная стойка вдоль дальней стены. Столы, расставленные без всякого порядка. Люди за ними — много людей, хотя солнце едва перевалило за полдень.

Несколько пар глаз скользнули по моей фигуре. Оценивающе. Равнодушно. И тут же вернулись к своим кружкам и разговорам, будто я была не интереснее мухи, залетевшей с улицы.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли, и я незаметно вытерла их о полы сюртука. Но лицо… лицо я держала. Спокойное. Чуть скучающее. Так смотрят люди, которым не впервой заходить в подобные заведения.

Наконец, я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

Пивная была невелика — приземистая, тесная, с потолком таким низким, что высокий человек задел бы его макушкой. Вдоль стены тянулась стойка из тёмного дерева, отполированного тысячами локтей до тусклого блеска. За ней громоздились бочки разных размеров — от маленьких, в обхват руки, до огромных, в которых мог бы спрятаться человек. На полках поблёскивали ряды оловянных кружек, и толстый мужчина в кожаном фартуке, заляпанном бурыми пятнами, наполнял одну из них из крана в боку ближайшей бочки.

Грубо сколоченные столы, из потемневших досок, со следами бесчисленных кружек и ножей, стояли где густо, где пусто, будто их когда-то побросали как попало и так и оставили. За каждым сидели люди: по двое, по трое, а где и по пятеро, тесно прижавшись плечами на узких лавках.

Пол был усыпан грязными, влажными опилками, перемешанными с чем-то бурым и липким. Пролитое пиво? Кровь от вчерашней драки? Что-то похуже? В таких местах лучше не задавать вопросов.

Стены когда-то были белёными, но теперь приобрели цвет старого сала — желтовато-серый, в потёках и пятнах. Кое-где висели гравюры в дешёвых рамках, но под слоем грязи разобрать на них ничего было нельзя. В углу чадила масляная лампа, добавляя к общему смраду запах прогорклого жира.

За столами сидели рабочие в грязных кожаных фартуках, с руками, чёрными от угольной пыли или бурыми от кирпичной крошки. Извозчики в засаленных куртках, от которых несло конским потом. Какие-то типы в мятых сюртуках и несвежих рубашках — не поймёшь, то ли мелкие торговцы, то ли мелкие жулики, а скорее всего, и то и другое разом.

Кто-то ел — макал куски серого хлеба в миски с чем-то бурым и жидким, что должно было изображать похлёбку. Кто-то пил — жадно, большими глотками, запрокидывая кружки так, что пиво стекало по подбородкам и капало на рубашки. Кто-то играл в кости в дальнем углу, и каждый бросок сопровождался криками, руганью и хлопаньем ладоней по столу. Кто-то просто сидел, уставившись в пустоту тем особым взглядом, который бывает у людей, давно махнувших на жизнь рукой.

И ни одного свободного стола. Даже у стойки не протолкнуться. Впрочем, мне это было только на руку. Сесть за пустой стол — значит выделиться, привлечь внимание. А вот подсесть к кому-то — обычное дело в переполненной пивной.

Я снова обвела зал взглядом, теперь уже выбирая.

Не тех двоих в углу — один уже клевал носом в столешницу, второй что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону как китайский болванчик. Слишком пьяны. Начнёшь с ними разговаривать, будут орать на весь зал, привлекут ненужное внимание.

Не того здоровяка у окна — руки как окорока, шея как у быка, а взгляд мутный и злой, как у цепного пса, которого давно не кормили. Такой может вспыхнуть от одного неосторожного слова, и тогда… Я невольно сжала трость покрепче. Нет. Лучше не рисковать.

Не компанию у стойки — их там пятеро, они громко смеются, хлопают друг друга по плечам, перебивают друг друга. Старые приятели, давние знакомые. Чужак за их столом будет как бельмо на глазу. Начнут расспрашивать, откуда да кто такой, а мне лишние вопросы ни к чему.

Вот эти двое.

За столом у стены — не в самом углу, но и не на виду, в полутени между двумя чадящими лампами. Средних лет, одеты прилично по меркам этого заведения. Сюртуки поношенные, но чистые, без явных дыр и заплат. Рубашки не первой свежести, но и не засаленные до черноты. На столе перед ними две почти пустые кружки и тарелка с остатками чего-то, что когда-то было, вероятно, пирогом с мясом.

Один постарше, лет пятидесяти на вид, с седеющими бакенбардами и носом-картошкой, красным и пористым, выдающим давнюю дружбу с выпивкой. Лицо широкое, простое, из тех лиц, которые забываешь сразу, стоит отвернуться. Второй помоложе, лет тридцати пяти, с длинным лошадиным лицом и водянистыми глазами, которые смотрели куда-то мимо собеседника, словно высматривая что-то интересное за его плечом.

Они разговаривали негромко. Не шептались, но и не орали на весь зал, как многие вокруг. Жестикулировали умеренно. Выглядели… нормально. Обычно. Как приказчики из какой-нибудь лавки средней руки или мелкие торговцы, зашедшие пропустить кружку-другую в обеденный перерыв.

Я направилась к их столу уверенным шагом. Подошла. Остановилась у края стола. И тут едва не выдала себя. Рот открылся сам собой, и слова уже были на языке, готовые сорваться: «Простите, можно ли присесть?» Вежливые слова. Слова, которые я говорила тысячу раз в прошлой жизни, прося разрешения, извиняясь за беспокойство.

Но я вовремя осеклась. Стиснула зубы. Проглотила непроизнесённые слова как горькую пилюлю. Здесь мужчины не просят разрешения. Не спрашивают, можно ли им сесть за стол в общественной пивной. Они просто садятся, раздвигая локти, занимая столько места, сколько им нужно.

Я молча опустилась на лавку, коротко без улыбки кивнув.

Они подняли на меня глаза. Бакенбарды чуть нахмурился — не недовольно, скорее оценивающе. Водянистые глаза моргнули, скользнули по моему лицу, по сюртуку, по рукам на столе. И оба вернулись к