Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— Нет, — я мотнула головой. — Сколько?

Он пожевал губами, что-то прикидывая.

— Три пенса за фунт. Хороший солод, из Хартфордшира, лучший в округе.

Дорого. Но торговаться не было времени.

— Два фунта.

Он кивнул, повернулся к мешкам. Зачерпнул совком бледно-золотистое зерно, высыпал на весы. Зёрна были крупные, чистые, с характерным сладковатым запахом. Хороший солод, он не врал. Для моих целей даже слишком хороший, но выбирать не приходилось.

— Шесть пенсов, сэр.

Я расплатилась. Он ссыпал солод в холщовый мешочек, завязал бечёвкой и протянул мне.

— Благодарю, — буркнула я и вышла, не оглядываясь.

Мэри ждала у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Теперь нам нужна харчевня, — сказала я, сунув мешочек в корзину поверх платья. — Та, где сдают место у очага. Знаешь такие?

— Конечно, госпожа. — Она кивнула. — Это где бедные люди готовят еду. Которые комнаты снимают без кухни. Платишь пенни-другой, и тебе дают место у плиты.

— Именно. Нам нужна такая. Быстро.

Мэри задумалась на секунду, наморщив лоб.

— Есть одна, — сказала она. — Недалеко, на Бетнал-Грин-роуд. Я там видела вывеску, когда мы в прошлый раз…

— Веди.

Харчевню мы нашли через десять минут быстрой ходьбы. Это было приземистое, закопчённое здание, зажатое между прачечной и лавкой старьёвщика. Над дверью висела облупившаяся вывеска, с едва различимым изображением дымящегося котла. Из трубы валил густой чёрный дым, и пахло здесь жаренным луком, подгоревшим салом и прокисшей капустой.

— Вот что ты сделаешь, — сказала я Мэри, остановившись в нескольких шагах от двери. — Возьмёшь солод. Зайдёшь внутрь. Заплатишь за место у плиты, сколько бы ни попросили, плати, не торгуйся. Найдёшь сковороду. Тяжёлую, чугунную, если получится. И будешь жарить зерно.

— Жарить? — Мэри уставилась на меня. — Просто… жарить?

— Не просто. — Я понизила голос, хотя рядом никого не было. — Высыпешь солод на сухую сковороду. Без масла, без сала. И будешь помешивать. Постоянно помешивать, не останавливаясь ни на секунду. Зёрна начнут темнеть. Сначала станут золотистыми, потом коричневыми, потом совсем тёмными, почти чёрными. И запах пойдёт сильный, горький, как от жжёного хлеба. Вот тогда и снимай с огня. Поняла?

Мэри кивала, впитывая каждое слово.

— Поняла, госпожа. Помешивать. Пока не почернеет. И запах.

— Главное — не передержи. Если загорится, если пойдёт дым, сразу снимай. Лучше чуть недожарить, чем спалить в уголь.

— А если спрашивать будут? Что я делаю?

Хороший вопрос. Я задумалась на секунду.

— Скажешь, что готовишь лекарство. Для больной хозяйки. Жжёный ячмень от желудочных хворей — старинное средство. Пусть думают что хотят.

Мэри кивнула, забрала мешочек с солодом и направилась к двери харчевни, но на пороге замерла и обернулась. Бледная, решительная, с тем выражением сосредоточенной храбрости, которое я уже столько раз видела на её лице.

— Я справлюсь, госпожа, — сказала она. — Не сомневайтесь.

И исчезла внутри. А я осталась ждать.

Это оказалось самым трудным. Стоять на улице, привалившись к стене соседнего дома, и ждать. Смотреть на дверь харчевни прислушиваясь к звукам изнутри.

Сюртук натирал плечи. Бинты, стягивающие грудь, мешали дышать полной грудью. Сажа на щеках зудела, и я то и дело ловила себя на желании почесаться, но нельзя: размажу, испорчу и без того ненадёжную маскировку.

Как же это утомительно быть тем, кем не являешься. Боятся оступиться, выдать себя случайным жестом, неосторожным взглядом, слишком высоким смехом. Нет. Это не для меня.

Сегодняшний маскарад — вынужденная мера. Отчаянный шаг отчаявшейся женщины. Но жить так постоянно, изо дня в день я не собиралась. Не смогла бы, даже если бы захотела. Рано или поздно я бы оступилась. И что тогда? Позор? Тюрьма? Бедлам для сумасшедших?

Мне хватало притворства и без мужского костюма. Каждый день в этом мире я играла роль: благовоспитанной дамы, кроткой жены, примерной аристократки. Улыбалась, когда хотелось кричать. Молчала, когда хотелось спорить. Опускала глаза, когда хотелось смотреть в упор и говорить правду.

Сколько можно носить чужие личины?

Мне нужны деньги, много денег, чтобы принадлежать только себе. Чтобы роль, которую я играю, была моим выбором, а не приговором, который вынес мне законный супруг.

И вот теперь я стояла у харчевни в мужском сюртуке с сажей на лице, и ждала, пока моя служанка обжарит горсть ячменя до черноты.

Безумие? Да. Но это безумие могло принести мне свободу.

Я собиралась продать секрет. Секрет, который в моём времени знал каждый студент-пивовар, каждый технолог на любом производстве. Чёрный патентованный солод — black patent malt. Зерно, обжаренное до угольной черноты, которое придаёт портеру его характерный цвет и горьковатый, почти кофейный привкус.

Здесь, в 1801 году, этого не знал никто. Местные пивовары варили портер по старинке, смешивая несколько сортов солода, добавляя патоку для цвета, иногда и вовсе подкрашивая пиво жжёным сахаром или чем похуже. Способ был дорогой, ненадёжный и давал нестабильный результат.

А я могла показать им другой путь. Простой и дешёвый.

Пятьсот гиней. Столько я собиралась попросить. Сумма, от которой у любого лондонского пивовара глаза полезут на лоб. Но если этот Таббс хоть немного соображает в своём деле, он поймёт: эти деньги окупятся за несколько месяцев. Чёрный солод позволит ему варить портер дешевле конкурентов. Захватить рынок. Разбогатеть.

Конечно, я отдавала себе отчёт: продав этот секрет, я теряла преимущество. Через год может быть через два, чёрный солод будет варить каждая пивоварня в Лондоне. Секрет расползётся, как масляное пятно по воде, и моё знание обесценится.

Но это было неважно.

Потому что чёрный солод — это только вершина айсберга. Только самый очевидный, самый простой секрет из тех, что хранились в моей голове.

Я знала о дрожжах то, чего здесь не знал никто. В этом времени пивовары считали брожение чем-то вроде божьего чуда, таинственным процессом, который то работал, то нет, в зависимости от погоды, фазы луны или настроения небесных сил. Они не понимали, что дрожжи — это живые организмы. Что их можно очистить, отделить от диких бактерий, которые портят пиво и превращают его в уксус. Что правильная культура дрожжей — это ключ к стабильному качеству, к пиву, которое не скисает в бочках, не превращается в кислую дрянь через неделю после варки.

Я знала о температуре. О том, что ферменты в солоде работают по-разному при разной температуре. Что шестьдесят два градуса дают больше сбраживаемых сахаров, а