Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

шестьдесят восемь — больше тела и плотности. Что термометр, простой ртутный термометр, который уже изобретён, но которым ни один пивовар здесь не пользуется, может превратить гадание на кофейной гуще в точную науку.

Я знала о пастеризации. О том, что если нагреть готовое пиво до шестидесяти градусов и выдержать полчаса, оно не испортится месяцами. Можно разливать в бутылки. Возить через океан.

Нет. Чёрный солод был мелочью. Ставкой в игре, которая только начиналась. Я продавала козырную шестёрку, оставляя себе всю колоду туз…

Запах ударил в ноздри раньше, чем я успела додумать эту мысль. Горький, похожий на горелый хлеб. А через мгновение изнутри донёсся грохот, будто что-то тяжёлое упало на пол. Потом женский визг. Затем хриплый мужской рёв, полный такой ярости, что слова сливались в сплошной поток брани.

Сердце ухнуло вниз и замерло где-то в животе.

Мэри.

Я уже сделала шаг к двери, когда та распахнулась, и наружу вылетела Мэри — растрёпанная, кашляющая и прижимающая к груди дымящийся свёрток.

— Сэр! — прохрипела она между приступами кашля. — Я… у меня… кажется, получилось!

За её спиной в дверном проёме возникла багровая физиономия и разразилась потоком брани такой цветистой и изобретательной, что я невольно запомнила пару выражений на будущее.

— Пошла вон! — орал он, потрясая кулаком. — И чтоб духу твоего здесь больше не было! Чуть заведение не спалила, ведьма!

Мэри, не оглядываясь, бросилась ко мне. Я схватила её за локоть и потащила прочь подальше от харчевни и её разъярённого хозяина. Вскоре мы свернули за угол, потом ещё за один. Только когда крики стихли вдали, я остановилась и повернулась к Мэри.

— Покажи.

Она развернула свёрток, внутри которого лежала горка чего-то чёрного, ещё горячего, пахнущего… Я наклонилась ближе, втянула носом воздух…

Кофе. Жжёный хлеб. Горький шоколад. И под всем этим знакомая, узнаваемая нота хорошо прожаренного солода.

— Дай сюда.

Я взяла несколько зёрен, растёрла между пальцами. Они крошились легко, с сухим хрустом, оставляя на коже чёрную, почти угольную пыль. Цвет правильный. Запах правильный. Чуть пережарено, на грани, ещё немного, и было бы углём, но для демонстрации сойдёт.

— Молодец, — сказала я, и Мэри расцвела. — Ты умница. А теперь нам нужно это измельчить.

Я огляделась. Переулок был пуст, только кошка шмыгнула в подворотню да где-то вдали скрипела телега. У стены валялось несколько булыжников, выворотившихся из мостовой.

Я выбрала два. Один плоский, широкий, размером с тарелку. Другой поменьше, с округлым краем, удобно ложившийся в ладонь. Ровнее положила большой камень, пристроила на него свёрток с обжаренным солодом, завернула края тряпки, чтобы зёрна не разлетались. И принялась дробить через ткань, методично постукивая верхним камнем по нижнему.

Пережжённый солод крошился легко, почти охотно. Сухой, хрупкий после огня, он рассыпался под ударами, превращаясь в чёрный порошок. Тряпка быстро почернела, пыль просачивалась сквозь ткань, пачкая пальцы и забиваясь под ногти.

Через несколько минут я развернула свёрток и осмотрела результат. Порошок получился неровный где-то мелкий, как мука, где-то покрупнее, попадались и целые осколки зёрен. Не идеально, но моей цели пойдет.

— Теперь кэб, иначе опоздаем, — сказала я, вставая и отряхивая колени.

Кэб мы поймали на Бетнал-Грин-роуд. Обшарпанную двухколёсную повозку с понурой лошадью и возницей, похожим на сушёную воблу.

— Парк-стрит, — сказала я, забираясь внутрь. — В Саутуарк. К пивоварне Таббса.

Возница кивнул, щёлкнул кнутом. Кэб тронулся, подпрыгивая на булыжниках.

Мэри сидела напротив, всё ещё сжимая в руках корзинки. Лицо её было бледным, глаза тревожно поблёскивали.

— Госпожа, — прошептала она, хотя стук колёс заглушал любой шёпот, — что вы собираетесь делать? На этой пивоварне?

— Кое-что продать, — ответила я.

Она хотела спросить ещё что-то, но я покачала головой.

— Потом. Всё объясню потом. Сейчас слушай внимательно. Когда будем подъезжать к пивоварне, ты выйдешь раньше. За квартал, перейдёшь на другую сторону улицы и будешь ждать там. Не приближайся. Не смотри в мою сторону. Делай вид, что мы незнакомы. Когда я выйду из пивоварни, ты последуешь за мной, но держись на расстоянии.

— Но госпожа…

— Мэри. — Я посмотрела ей в глаза. — Это важно. Я должна появиться там одна. Мужчина, приехавший по делам. Не мужчина со служанкой — это вызовет вопросы. Поняла?

Она сглотнула. Кивнула.

— Поняла.

Кэб свернул на Саутуарк, и я почувствовала изменение в воздухе раньше, чем увидела пивоварни. Густой, плотный, обволакивающий запах варящегося сусла, горячего хмеля, бродящего пива. Запах, который въелся в мою память ещё в той, прошлой жизни, когда я работала на пивоварне.

— Стой, — сказала я вознице. — Здесь.

Мэри выбралась из кэба, бросив на меня последний тревожный взгляд. Я едва заметно кивнула, и она отошла, прижимая к груди корзинки.

— Дальше, — скомандовала я вознице. — До ворот.

Ещё минута тряски по булыжникам, и кэб остановился перед массивными деревянными воротами. Над ними висела вывеска «Пивоварня Таббса», золотые буквы на чёрном фоне, под ними изображение пивной бочки и снопа ячменя. По обе стороны от ворот тянулся высокий кирпичный забор, за которым поднимались закопчённые трубы, выбрасывающие в небо клубы пара.

Я расплатилась с возницей, вылезла из кэба и сразу увидела его. Билл Хокинс стоял у ворот, привалившись плечом к столбу. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

— Не опоздал, — сказал он вместо приветствия.

— Я всегда прихожу вовремя, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он кивнул. Оттолкнулся от столба.

— Идём. Хозяин ждёт.

Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы протиснулся человек. Хокинс прошёл первым, я следом. И в одно мгновение оказалась в другом мире.

Двор пивоварни кипел жизнью. Рабочие катили огромные в рост человека бочки, гудящие утробным гулом при каждом обороте. Телеги стояли вдоль стены, гружённые мешками с зерном, и лошади переступали копытами, позвякивая сбруей. Где-то шипел пар, где-то лязгало железо, где-то грохотали цепи подъёмника. Запах здесь был таким густым, что его можно было резать ножом: солод, хмель, дрожжи, горячее сусло, всё вместе, всё сразу, наваливаясь и, заполняя, лёгкие до отказа.

Я шла за Хокинсом через этот хаос, стараясь не глазеть по сторонам слишком откровенно. Смотреть да, замечать детали обязательно. Но не как новичок, впервые попавший на производство. Как человек, которому всё это знакомо, привычно, почти скучно.

Кирпичное трёхэтажное здание, с узкими окнами и массивной дверью нависало над двором, как мрачный великан. Хокинс направился прямо к