Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Пауза. Бесконечная, мучительная пауза.

— Джонс, — сказал Блэквуд, не отрывая от меня взгляда. — Скажи, чтобы проверили ту телегу. Вторую слева. Откройте бочку и понюхайте пену.

Один из охранников тотчас бросился выполнять. Я стояла неподвижно, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Блеф. Это был чистейший блеф. Я понятия не имела, заражено их пиво или нет. Но я знала, что в любой пивоварне этого времени есть проблемы с дикими дрожжами. Это была чума, эпидемия, от которой страдали все без исключения. Просто никто не понимал, почему.

Если повезёт в той бочке будет хоть лёгкий намёк на скисание. Если не повезёт…

— Мистер Блэквуд!

Растерянный и недоумевающий голос Джонса донёсся от телеги.

— Тут и правда… какой-то кислый дух. Еле-еле, но есть. Я б не заметил, если б не принюхался.

Я не шевельнулась. Не улыбнулась. Только спокойно и уверенно смотрела на Блэквуда, как смотрит человек, который всегда знает, о чём говорит.

Блэквуд медленно вышел из кареты. Выпрямился во весь рост, он был выше меня на полголовы, и смотреть на него приходилось снизу вверх. Вблизи его лицо казалось ещё более хищным: острые скулы отбрасывали тени на впалые щёки, тонкие губы были почти бескровными.

— Десять минут, — сказал он. — Ни секундой больше.

Кабинет Блэквуда был полной противоположностью кабинету Таббса.

Там хаос, горы бумаг. Здесь холодный, геометрический порядок, от которого по спине пробегал озноб. Огромный стол из тёмного дерева, почти пустой, если не считать чернильницы, пера и стопки документов, выровненной с математической точностью. Ни пылинки. Ни единой бумажки не на своём месте.

А на стенах не портреты, не гравюры, не охотничьи сцены, какие любят вешать богатые англичане. Графики. Десятки графиков в простых чёрных рамках. Линии, ползущие вверх и вниз. Столбцы разной высоты. Таблицы, испещрённые цифрами.

Этот человек думал числами. Дышал числами. Видел мир как гигантскую бухгалтерскую книгу, где всё: люди, товары, чувства, жизни можно свести к дебету и кредиту, к прибыли и убыткам.

И если я хотела его убедить, то говорить нужно было на его языке.

Блэквуд прошёл к столу и сел в своё кресло. Движения его были экономными, выверенными, ни одного лишнего жеста, не одной потраченной впустую секунды. Положил руки на столешницу, переплёл длинные бледные пальцы. Посмотрел на меня и взгляд его серых глаз был холоден, как зимнее небо над Темзой.

— Садись. Говори.

Я опустилась на стул напротив. Жёсткий, неудобный, с прямой спинкой, которая не давала расслабиться. Наверняка выбран специально, чтобы посетитель чувствовал себя неуютно, чтобы ёрзал, нервничал, торопился закончить.

Я не стала ёрзать. Положила руки на колени. Вдохнула и заговорила.

— Мистер Блэквуд. — Я старалась говорить медленно, размеренно, тщательно выговаривая каждое слово. — Я не буду тратить ваше время на разговоры про… как это… качество пива. Про семейные традиции. Про вкус и аромат. — Я покачала головой. — Nein. Вы деловой человек. Geschäftsmann. Я тоже. Поэтому давайте говорить про деньги, ja?

Он чуть приподнял бровь, это было единственное движение на этом каменном лице.

— Продолжай.

— Сколько вы тратите в год на коричневый солод?

Пауза. Пальцы его чуть дрогнули, едва заметно, но я уловила.

— Это конфиденциальная информация.

— Ja, ja, конечно. Verstehe. Понимаю. — Я кивнула, изображая уважение к его скрытности. — Но я могу… — пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, — прикинуть. Оценить. Schätzen, ja? Ваша пивоварня производит, я думаю, тысяч двадцать бочек портера в год. Может, двадцать пять. Может, больше — вы большой. — Я обвела рукой кабинет, показывая на графики. — Sehr groß. Очень большой.

Блэквуд молчал, но я видела, он слушает. Внимательно слушает.

— На каждую бочку нужно… — я загнула пальцы, делая вид, что считаю, — примерно три бушеля коричневого солода. Это получается шестьдесят тысяч бушелей. Может, семьдесят. По нынешним ценам… — я наморщила лоб, изображая человека, который переводит в уме с одной валюты на другую, — около пяти тысяч фунтов в год. Только на один сорт солода. Nur Malz. Только солод.

Лицо его оставалось каменным, но я заметила, что глаза чуть сузились. Цифры попали близко. Может, даже в точку.

— Плюс патока, — продолжала я, загибая ещё один палец. — Вы добавляете патоку для цвета, ja? Все добавляют. Плюс… — ещё палец, — потери на браке. Когда оттенок не тот, когда партия отличается от предыдущей. Плюс… — я понизила голос, подавшись чуть вперёд, — плюс рекламации. Как это по-английски… жалобы? Когда торговцы возвращают бочки, потому что пиво не такое, как было в прошлый раз. Сколько это всё вместе стоит, мистер Блэквуд? Семь тысяч в год? Acht tausend? Восемь?

— К чему ты ведёшь? — Голос его был ровным, но я уловила в нём нотку нетерпения. Хороший знак. Значит, зацепило.

— Я могу… — я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза, — сократить эти расходы вдвое.

Я показала два пальца, чтобы он точно понял.

— Вдвое. Die Hälfte. Четыре тысячи фунтов экономии. Каждый год. Jedes Jahr. В ваш карман.

Тишина повисла в кабинете. Я слышала, как где-то за стенами грохочут бочки и кричат рабочие. Здесь же не было ни звука, только тиканье часов на каминной полке.

— Как? — спросил он наконец.

Я достала из-за пазухи мешочек с чёрным порошком. Положила на стол точно посередине, на равном расстоянии от него и от меня. Чёрный холщовый мешочек на тёмном полированном дереве.

— Вот это. — Я указала на мешочек. — Заменяет коричневый солод. Заменяет патоку. Заменяет всё остальное, чем вы пытаетесь… — я пошевелила пальцами, изображая поиск слова, — добиться цвета. Wie sagt man… получить нужный оттенок. Горстка этого порошка на бочку и у вас идеальный портер. Цвет, вкус, плотность — alles. Всё, что нужно. И каждый раз одинаково. Jedes Mal gleich.

Блэквуд протянул руку, взял мешочек, развязал тесёмку и заглянул внутрь. Понюхал, резко втянув воздух узкими ноздрями.

— Что это?

— Пока не заплатите… — я позволила себе лёгкую улыбку, — это просто чёрный порошок. Schwarzes Pulver. После оплаты — это ваш билет к… — я сделала вид, что считаю в уме, шевеля губами, — двадцати тысячам фунтов дополнительной прибыли. За пять лет.

— Сколько ты хочешь?

— Zweitausend. — Я выдержала его взгляд. — Две тысячи гиней.

Он не вздрогнул. Не поперхнулся. Не выпучил глаза,