Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— Много.

— Мало, — возразила я тут же. — За пять лет это принесёт вам в десять раз больше. Zehnmal mehr. Это как… — я пощёлкала пальцами, — как вложение. Инвестиция, ja? Sie zahlen einmal… вы платите один раз и получаете… как это по-английски… — я наморщила лоб, — дивиденды. Profit. Каждый год. Много лет.

— Откуда мне знать, что это работает?

— Покажу. — Я развела руками. — Сейчас. Hier und jetzt. Прямо здесь. Дайте мне котёл и светлое сусло, и через пять минут вы будете пробовать портер. Настоящий портер, сделанный у вас на глазах. Mit eigenen Augen.

Блэквуд молчал. Я видела, как за его холодными серыми глазами что-то движется: мысли, расчёты, прикидки. Шестерёнки крутились, цифры складывались и вычитались, риски взвешивались против выгоды.

— Хорошо, — сказал он и потянулся к серебряному колокольчику на столе. — Покажи.

Звон колокольчика был тонким, мелодичным. Через несколько секунд дверь открылась, и в кабинет скользнул немолодой слуга, с бесстрастным лицом вышколенного лакея.

— Принеси котёл, — распорядился Блэквуд, не глядя на него. — Небольшой, медный. И кувшин светлого сусла из сегодняшней варки.

Слуга поклонился и исчез так же бесшумно, как появился.

Мы ждали молча. Блэквуд смотрел на меня, я смотрела на него. Два игрока за карточным столом, каждый с картами, прижатыми к груди. Наконец, слуга вернулся с медным котелком и глиняным кувшином. Поставил всё на стол и снова исчез.

Я встала. Взяла кувшин, понюхала сладковатый, чуть мучнистый запах солодового сусла. Налила в котелок, примерно до половины. Золотистая жидкость плеснула о медные стенки.

— Смотрите, — сказала я. — Schauen Sie.

И высыпала весь оставшийся порошок в сусло. Чёрная пыль коснулась поверхности и тут же пошла ко дну, окрашивая жидкость на своём пути. Я подняла котелок, взболтала раз, другой и золотистое сусло потемнело, загустело, превратилось в чёрную, непрозрачную жижу с характерной пеной портера.

Я подвинула котелок к Блэквуду.

— Bitte. Пожалуйста. Пробуйте.

Он взял котелок, поднёс к лицу. Долго, закрыв глаза, вдыхал аромат и, наконец, пригубил. После несколько секунд держал во рту, прислушиваясь к вкусу, как прислушиваются к далёкой музыке, и проглотил.

Лицо его не изменилось. Ни тени удивления, ни проблеска восторга. Он просто поставил котелок обратно на стол и посмотрел на меня.

— Тысячу, — сказал он.

— Tausend achthundert. Тысячу восемьсот.

— Тысячу двести.

— Тысячу пятьсот. — Я покачала головой. — Letzte Preis. Последняя цена, мистер Блэквуд. Меньше, и я ухожу.

— Куда? — Губы его дрогнули в намёке на усмешку. — К конкурентам?

— Может быть, ja. — Я пожала плечами с напускным равнодушием. — Барклай заплатит. Труман заплатит. Вопрос только… — я подняла палец, — кто заплатит первым. Wer zuerst kommt, mahlt zuerst. Как это по-английски… кто успел, тот и съел, ja?

— Тысячу триста, — сказал он. — Наличными. Сейчас.

— Тысячу пятьсот. — Я не отступала. — Вы экономите четыре тысячи в год, мистер Блэквуд. Тысяча пятьсот — это меньше, чем… — я показала на пальцах, — sechs Monate… полгода экономии. Через шесть месяцев эти деньги вернутся к вам. Через год — verdoppeln… удвоятся.

Пауза. Долгая, тягучая. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как между нами что-то вибрирует, какая-то невидимая струна, натянутая до предела. Кто первый моргнёт. Кто первый отступит.

— Тысячу четыреста, — сказал Блэквуд. — Это последнее слово.

Я колебалась секунду, может, две. Голова говорила: бери, хватит, уходи. Сердце стучало: ещё, ещё немного, дожми.

— Tausend vierhundertfünfzig, — сказала я. — Тысячу четыреста пятьдесят. И мы договорились. Und wir haben einen Deal.

Блэквуд долго и неподвижно смотрел на меня. Потом губы его дрогнули, и он усмехнулся. Впервые за всё время холодная, узкая усмешка, от которой лицо его стало ещё более хищным, ещё более опасным.

— Хватка у тебя есть, немец, — сказал он. — Не знаю, где ты этому научился, но хватка есть.

Он встал из-за стола и направился к массивному сейфу в углу кабинета. Чёрная железная громадина, украшенная бронзовыми ручками и замком размером с мой кулак. Блэквуд остановился перед ней, заслоняя от меня обзор широкой спиной. Я услышала щелчки и тяжёлый лязг открывающейся дверцы.

Когда он повернулся, в руках его были пачки банкнот. Аккуратные, перетянутые бечёвкой, пахнущие типографской краской и деньгами. Он положил их на стол передо мной.

— Тысяча четыреста пятьдесят гиней, — сказал он. — Можешь пересчитать.

Я взяла верхнюю пачку. Банкноты Банка Англии по десять и двадцать фунтов, с вензелями и водяными знаками, с изображением Британии в шлеме. Хрустящие, почти новые. Пальцы мои едва заметно дрожали, когда я перелистывала их, считая про себя. Десять, двадцать, тридцать… Сто… Двести…

— Stimmt, — сказала я наконец, откладывая последнюю пачку. — Всё верно. Alles korrekt.

— Теперь рассказывай.

И я рассказала. Те же слова, что говорила Таббсу, только медленнее, старательнее выговаривая каждое слово, спотыкаясь на сложных местах, вставляя немецкие слова там, где якобы не могла вспомнить английские.

— Берёте солод. Светлый, хорошо… как это… пророщенный. Гекеймт. Сухая сковорода, без масла, ohne Öl. Нагреваете и мешаете. Помешиваете постоянно, да? Rühren, rühren, всё время. Зёрна темнеют. Сначала золотой цвет, потом braun… коричневый, потом совсем чёрный. Schwarz wie die Nacht. Чёрный как ночь. Идёт горький запах, как жжёный хлеб. Тогда снимаете. Даёте остыть. Мелете в порошок. Fein mahlen. Мелко-мелко.

Блэквуд слушал молча, не перебивая, не задавая вопросов. Лицо его было непроницаемым, но я видела, он запоминает. Каждое слово, каждую деталь.

— На бочку портера… — я показала на пальцах, — вот столько. Две-три горсти. Больше будет слишком горький. Меньше цвет не тот. Пробуете и смотрите. Пробьерен и сэйн.

Когда я закончила, он коротко и деловито кивнул.

— Просто, — сказал он. — Слишком просто.

— Да. — Я развела руками. — Поэтому никто раньше не… как это… Nicht darauf gekommen… не додумался. Все делают, как деды делали. Как прадеды. Никто не спрашивает почему? Никто не пробует по-другому.

Я сунула пачки банкнот за пазуху, к мешку с золотом Таббса. Тяжело. Неудобно. Бумага хрустела при каждом движении, и я чувствовала себя набитым чучелом.

— Danke schön за дело, мистер Блэквуд. — Я встала, одёрнула сюртук, который топорщился теперь на груди. —