Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Я повернулась к двери.

— Подожди.

Холодный и острый, как лезвие ножа голос остановил меня на полпути. Я замерла, не оборачиваясь. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Кому ещё ты это продал?

Опасный вопрос повис в воздухе. Я медленно обернулась.

— Это имеет значение, мистер Блэквуд?

— Имеет. — Глаза его сузились. — Если ты продашь это Барклаю, моё преимущество исчезнет.

Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё сжималось в тугой ком.

— Вы заплатили за секрет, мистер Блэквуд, — сказала я ровно. — Не за… как это… Exklusivität. Эксклюзивность. Эксклюзивность стоит дороже. Viel teurer. Намного дороже.

— Убирайся, немец, — сказал он. — Пока я не передумал.

Я не стала ждать повторного приглашения. Развернулась и вышла из кабинета, прошла по коридору и покинула здание.

Улица встретила меня послеполуденным солнцем и запахом пива. Я остановилась у ворот, вдохнула полной грудью. Голова кружилась. Ноги подгибались. Хотелось громко, истерически смеяться на всю улицу. Хотелось плакать. Хотелось упасть на колени и благодарить всех богов, каких знала.

Почти две тысячи гиней. Четыреста пятьдесят от Таббса, тысяча четыреста пятьдесят от Блэквуда. За один день. За несколько часов.

Я нашла глазами Мэри, она стояла на другой стороне улицы, в тени между домами. Бледная, измученная ожиданием. Увидев меня, вся подалась вперёд. Я едва заметно кивнула, всё хорошо, и шагнула с крыльца…

— Эй! Немец! Стой!

Я обернулась. По улице катила не богатая, но добротная карета, запряжённая парой гнедых. Она остановилась в десяти шагах от меня, и из окна высунулась багровая физиономия.

Таббс.

Рядом с ним в карете сидели ещё двое, незнакомые мне люди в дорогих сюртуках. Партнёры? Кредиторы? Неважно. Важно было лицо Таббса и то, как оно менялось. Удивление — недоумение — понимание — ярость. Всё за одну секунду.

— Это он! — взревел он, тыча в меня толстым пальцем. — Тот самый немец! Мошенник! Он выходит от Блэквуда! Он и им продал!

Дверца кареты распахнулась, и Таббс вываливался наружу, путаясь в полах сюртука, а за ним уже лезли те двое.

Я не стала их дожидаться и рванула с места в узкий переулок. Ноги скользили по булыжникам, пачки банкнот под рубашкой хрустели и мешали дышать, мешок с золотом бил по рёбрам при каждом шаге. Краем глаза я заметила Мэри, она бежала по другой стороне улицы, прижимая к груди корзинки, не отставая.

А топот за спиной был всё ближе.

— Стой, сволочь!

— Держи его!

— Вон туда побежал!

Поворот. Я влетела в тёмный проход, заваленный какими-то ящиками и гнилыми досками. Перепрыгнула через кучу мусора, ногу тотчас прострелило болью, и я едва не упала, но удержалась, вцепившись в стену.

Ещё поворот. Улочка сузилась, пройдут лишь двое. Я метнулась в проём между домами и едва не сбила с ног Мэри. Она вынырнула откуда-то слева, запыхавшаяся, с перекошенным от страха лицом. Как она умудрилась меня обогнать? Или просто бежала быстрее, пока я петляла по переулкам?

Тупик. Глухая стена в десяти шагах. Слева — кирпичная кладка без единого окна. Справа такая же. Выхода не было. Мы попали в ловушку. Топот приближался. Голоса стали слышны совсем близко.

— Куда он делся?

— Туда побежал, я видел!

— Проверь тот угол!

Секунды. У нас были считанные секунды.

— Платье! — выдохнула я, срывая с головы шляпу. — Быстро!

Мэри поняла мгновенно, быстро откинула крышку корзины и выхватила скомканное коричневое платье.

Я сунула руку за пазуху, вытащила мешок с золотом и пачки банкнот, всё своё состояние, почти две тысячи гиней и запихнула на дно корзины. А затем принялась быстро стаскивать с себя сюртук, путаясь в рукавах, проклиная непослушные пальцы. Пуговицы не поддавались, скользили под вспотевшими подушечками. Рванула сильнее, одна отлетела и покатилась по грязи, сверкнув тусклой медью. Плевать. Сбросила сюртук, швырнула Мэри, и она тут же принялась запихивать его в корзину вместе со шляпой, прикрывая сверху какой-то тряпкой.

Платье. Накинуть на плечи, запахнуть на груди, нащупать завязки сбоку. Руки тряслись так сильно, что я никак не могла попасть пальцами в петли, тесёмки выскальзывали, путались, не желали слушаться.

Шаги. Тяжёлые, торопливые. Уже на входе в переулок.

— Тут тупик!

— Проверь!

Мэри выхватила откуда-то платок и сунула мне в руки. Я прижала его к лицу, скрывая сажу на щеках и подбородке.

— Рыдайте, госпожа! — шепнула Мэри. — Громко!

Я завыла. Это было нетрудно. После всего напряжения этого дня, после страха и безумия, после бега и ужаса, слёзы хлынули сами. Я согнулась пополам, вжимая платок в лицо, и громко, надрывно рыдала, захлёбываясь воем.

Мэри обхватила меня руками, прижала к себе. Две женщины — служанка и её убитая горем госпожа.

В переулок влетели двое. Потные, запыхавшиеся, с перекошенными от злости лицами. Они остановились, глядя на нас.

— Эй! — рявкнул один из них. — Вы тут парня не видели? Молодого, в сюртуке?

Мэри выпрямилась. Развернулась к ним. И её обычно тихий и робкий голос, превратился в визг разъярённой фурии.

— Да как вы смеете⁈ — завизжала она так, что у меня заложило уши. — Имейте совесть! Нет в вас ни капли человечности!

— Чего? — опешил мужчина. — Мы спрашиваем…

— Прочь! — Мэри топнула ногой, и грязь брызнула во все стороны. — Прочь отсюда, нелюди! У моей госпожи горе! Её муж… её бедный, бедный муж… — голос её задрожал, сорвался на рыдание, — он умер! Сегодня утром! А вы… вы врываетесь сюда со своими криками… Звери! Скоты! Нет в вас ничего святого!

Я взвыла громче, содрогаясь всем телом. Неподдельные слёзы текли по щекам.

— Мы ищем… — начал один из преследователей, но голос его звучал уже неуверенно.

— Никого мы не видели! — отрезала Мэри. — Никого! А теперь убирайтесь прочь! Дайте вдове оплакать мужа! Или вам мало того что вы уже сделали? Хотите добить несчастную женщину?

— Ладно. Его тут нет, наверное, дальше побежал.

Топот их сапог начал удаляться. Громкий, потом всё тише и тише, пока не растворился где-то вдали, за поворотами переулков.

Мы стояли неподвижно, не шевелясь, не дыша, прижавшись друг к другу в этом вонючем тупике, и я считала удары собственного сердца: один, два, десять, двадцать. Минута прошла, потом другая, а может больше, я потеряла счёт времени.

Наконец, я медленно подняла голову