Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Таббс побагровел, засопел, забарабанил пальцами по столу. Но я видела, он уже попался. Попробовал портер. Понял, сколько можно сэкономить. Теперь не отпустит.

— Хокинс! — рявкнул он наконец. — Тащи кассу! Всю, какая есть!

Следующие двадцать минут я смотрела, как он опустошает железный ящик. Золотые гинеи. Серебряные кроны. Мятые банкноты. Он пересчитывал, откладывал, бормоча проклятия.

— Четыреста тридцать семь, — сказал он наконец, отодвигая кучу денег. — Это всё. Больше в кассе нет.

— Мы договорились на четыреста пятьдесят, — сказала я холодно.

Таббс хмуро на меня посмотрел. Я видела, как в его маленьких глазках что-то мелькнуло. Расчёт? Жадность? Мысль о том, что проще придушить тощего иностранца в кабинете, чем расставаться с деньгами?

— Кстати, мистер Таббс, — добавила я, будто невзначай. — Мой знакомый ждёт меня в кэбе. На улице. Он знает, куда я пошёл и зачем. Если я не вернусь через… — я посмотрела на часы на стене, — через полчаса, он пойдёт к констеблю. Verstehen Sie? Понимаете, ja?

Лицо Таббса дрогнуло. Что-то в его взгляде погасло — та искра, которая мне не понравилась.

— Не учи меня вести дела, немец, — буркнул он. — Я честный торговец.

— Ja. Конечно.

Он заскрипел зубами. Полез в карман жилета, вытащил несколько монет, бросил на стол. Потом в другой карман. Потом выдвинул ящик стола, порылся среди бумаг и печатей, выудил ещё горсть серебра.

— Четыреста сорок четыре… сорок шесть… — он считал сквозь зубы, багровея всё сильнее. Хлопнул себя по бокам, проверяя карманы сюртука. Вытряхнул последние монеты.

— Ровно четыреста пятьдесят. — Он отодвинул кучу денег ко мне с таким видом, будто отрывал от сердца. — Забирай. Теперь рассказывай. Как это делается.

Я сгребла монеты в мешок. Когда последняя гинея исчезла в холщовой глубине, Таббс откинулся на спинку кресла и уставился на меня выжидающе.

И я рассказала. Медленно, подбирая слова, изображая человека, которому трудно даётся чужой язык.

Про то, как выбирать светлый солод, хорошо… как это… пророщенный. Про то, как жарить на сухой сковороде, без масла, мешать постоянно, пока не станет чёрный. Про температуру — не слишком низко, не слишком высоко. Про помол — мелко, в порошок. Про пропорции — сколько на бочку.

Когда я закончила, Таббс смотрел на меня с выражением человека, которого только что ограбили средь бела дня.

— И это всё? — выдавил он. — Просто… пожарить?

— Да. Это всё.

— Но это же… — он потряс головой. — Это же так просто!

— Danke за дело, мистер Таббс. — Я встала, спрятав тяжёлый мешок за пазуху сюртука. — Приятно было… как это говорят… иметь с вами дело.

И вышла, не давая ему опомниться. Хокинс посторонился, пропуская меня, и я вышла в коридор, пока Таббс ещё сидел с открытым ртом.

Быстро спустилась по лестнице. Прошла через двор, мимо рабочих и бочек, мимо телег и лошадей. К воротам. Толкнула калитку и почти выбежала на улицу.

Послеполуденное солнце стояло высоко, заливая улицу ярким светом. Я остановилась у ворот, переводя дыхание. Мешок с золотом приятно, хоть и ощутимо тяжело оттягивал полу́ сюртука. Мне пришлось прижать локоть к боку, чтобы скрыть выпирающий бугор. Четыреста пятьдесят гиней. Целое состояние, но и этого недостаточно для свободы…

Я медленно осмотрела улицу.

Пивоваренный район. Трубы торчали над крышами то тут, то там, извергая клубы пара. Телеги с бочками громыхали по булыжникам в обе стороны.

Взгляд мой скользил от здания к зданию. Оценивающе. Расчётливо. Эта пивоварня средняя, не больше Таббса. Та и вовсе захудалая, с покосившимися воротами и облупленной вывеской. А вот эта…

Три трубы в ряд. Огромные, кирпичные, выше всех остальных. Клубы белого пара поднимались в небо, как дым от костра великана. А под ними: громада зданий, корпусов, складов. Кирпичные стены в четыре этажа. Ворота, в которые проедет карета четвернёй. Над воротами чугунный орёл с распростёртыми крыльями.

«Королевский Орёл».

Я замерла, глядя на эти трубы. Завтра, может быть, даже сегодня вечером, Таббс начнёт жарить солод. Чёрный дым повалит из его труб. Едкий запах разнесётся по округе. Рабочие будут болтать в пивных. Через неделю весь Саутуарк узнает.

Но сейчас у меня ещё есть время. Я сунула руку за пазуху и нащупала мешочек с остатками чёрного порошка. Его хватит ещё на пару демонстраций.

Четыреста пятьдесят гиней — огромные деньги. Но «Королевский Орёл» — это не Таббс с его средней пивоварней. Это гигант. Монстр. Они могут заплатить вдвое. Втрое. Столько, сколько я попрошу…

Глава 22

«Королевский Орёл» возвышался над улицей, как крепость.

Нет, не крепость — собор. Собор, посвящённый единственному богу, которому здесь поклонялись: богу денег. Кирпичные стены, почерневшие от копоти, но всё равно внушительные. Узкие окна, забранные частыми переплётами, поблёскивали в лучах солнца, как десятки холодных глаз.

Над воротами, распахнутыми настежь, восседал чугунный орёл. Крылья его были раскинуты в стороны, клюв хищно изогнут. Краска на перьях давно облупилась, обнажив ржавый металл, но от этого орёл казался только страшнее. Древний, потрёпанный временем хищник, который пережил всех и переживёт ещё.

Под орлом висела чёрная доска с золотыми буквами: «Блэквуд и сыновья. Основано в 1756 году».

Я остановилась в двадцати шагах от ворот, и сердце моё сжалось.

Пивоварня Таббса была мастерской ремесленника: грязной, тесной, пропахшей потом и страхом человека, который едва сводит концы с концами. Там пахло отчаянием. Здесь пахло властью. Это была не мастерская — это была империя. Машина по производству денег, отлаженная десятилетиями, работающая с холодной, безжалостной точностью хорошо смазанного механизма.

И принадлежала она человеку, который наверняка таких, как я, съедал на завтрак, не разжёвывая.

Я провела языком по пересохшим губам. Во рту стоял кислый привкус страха, тот самый, который появляется, когда понимаешь, что следующий шаг может стать последним. Мешок с золотом Таббса оттягивал полу сюртука, и я машинально поправила его, чувствуя сквозь ткань твёрдые края монет. Четыреста пятьдесят гиней. Уже много. Уже достаточно, чтобы начать новую жизнь. Но там, за этими воротами, было больше. Намного больше.

Мэри стояла на другой стороне улицы, в тени между двумя домами. Она смотрела на меня, и на её лице застыл настоящий, животный страх, тот, что заставляет кроликов замирать перед лисой.

Собственный страх я загнала куда-то глубоко, в самый дальний угол сознания, и заперла