Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— У нас в Баварии, — сказала я, понизив голос, будто делилась секретом, — такое невозможно. Мой отец — пивовар. — Я ткнула себя пальцем в грудь. — Mein Vater. Пивовар. Он варит пиво… — я поискала слово, — … как мёд. Да. Как мёд. Золотое. Чистое. Не это… — презрительный кивок на кружку, — … не это Schmutz. Грязь.

Бакенбарды приподнял брови. В глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Пивовар, говоришь? В Баварии этой твоей?

— Ja. Пивовар. — Я кивнула с гордостью, которая не была полностью наигранной. — Его отец тоже был пивовар. И его отец. И его. — Я показала пальцами: много, много поколений. — У нас это… как сказать… Tradition. Понимаете? Традиция. Сын учится у отца. Внук у деда. Много-много лет.

— И что ж тебя, сынок пивовара, занесло в наш Лондон? — спросил Водянистые глаза, чуть подавшись вперёд. — Далеко ведь от твоей Баварии.

Я вздохнула. Тяжело, протяжно, с видом человека, у которого на душе камень.

— Дела, — сказала я. — Приехал по делам. Хотел… — пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, — … договор делать. С торговцами здесь. Мой отец думал — может, сын в Англию поедет, связи заведёт, будем пиво продавать. Английское пиво плохое, — я кивнула на свою кружку, — значит, хорошее баварское купят. Логично, ja?

— Логично, — согласился Бакенбарды. — И что, не вышло?

— Не вышло. — Я снова вздохнула, ещё тяжелее. — Совсем не вышло. Ограбили меня. — Я развела руками, показывая масштаб трагедии. — Всё забрали. Деньги. Письма. Документы. Всё. Первую же неделю — бац! — и ничего. Как это говорят? Чисто. Начисто.

— Подчистую, — подсказал Водянистые глаза.

— Да! Подчистую. Остался я ни с чем. Домой ехать — денег нет. Здесь оставаться — тоже денег нет. — Я ткнула себя в грудь, в поношенный сюртук. — Видите это? Это не моё. Моё было лучше. Намного лучше. Пришлось продать. И часы продал. И кольцо фамильное. Всё продал. А денег всё равно мало. Еле-еле на еду хватает, на комнату… — Я махнула рукой.

Бакенбарды сочувственно покачал головой. На его простом, грубоватом лице отразилось что-то похожее на жалость.

— Скверно, парень. Ох, скверно. В Лондоне этого добра хватает — воров да жуликов на каждом углу. Хорошо ещё, жив остался.

— Ja, ja, — я кивала, соглашаясь. — Так и есть. Скверно. Очень скверно. Пишу отцу: помоги, пришли денег на дорогу. А письма идут долго. Месяц, два. Пока дойдёт, пока он пришлёт, пока обратно… — Я снова махнула рукой. — А кушать каждый день хочется. И за комнату платить надо. Каждую неделю.

— И как же ты выкручиваешься? — спросил Водянистые глаза с любопытством.

— Как могу. — Я пожала плечами. — Продаю что осталось. Одежду продал. Последнее почти. Скоро нечего будет продавать. — Я помолчала, будто собираясь с духом, и добавила тихо, как бы между прочим: — Думаю уже… Может, секреты продать. Отец меня много чему учил. Про пиво. Как варить. Как делать хорошо. Рецепты, методы… Это ведь стоит денег, ja?

— Секреты, говоришь, — протянул Бакенбарды, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. — Пивоваренные секреты. Ну-ну.

— Пивоварни-то все за рекой, — сказал Водянистые глаза, понизив голос, будто делился тайной. — В Саутуарке. Там их много — больших, богатых. Барклай. Таббс. Уитбред. Слыхал про таких?

Я покачала головой.

— Нет. Не слыхал. Я ведь здесь недавно. И всё больше в этом районе… Не знаю, где что.

— Барклай Перкинс, — начал объяснять Бакенбарды, загибая пальцы. — Самая большая пивоварня во всём Лондоне, а может, и во всей Англии. Портер варят тысячи бочек в год. Потом Труман, на Брик-лейн. Уитбред на Чизвелл-стрит, тоже не маленькие.

— Большие люди, — добавил Водянистые глаза. — Богатые. Им, может, и пригодится человек со знаниями. Если знания настоящие, конечно. — Он посмотрел на меня с лёгким прищуром. — А они настоящие, немец? Или ты нам тут сказки рассказываешь?

— Настоящие, — сказала я твёрдо. — Мой отец — лучший пивовар в нашем городе. Его пиво… — Я поцеловала кончики пальцев, изображая восторг. — Превосходно. И меня он учил с детства. Всё показывал, всё объяснял. Как выбирать солод. Как варить. Как хранить. Секреты, которые в семье передаются. Поколениями.

Я потянулась к кружке, сделала ещё один глоток. Через силу, едва сдерживая гримасу. Пиво не стало лучше. Если что, оно стало ещё хуже — тёплое, выдохшееся, с усилившимся привкусом тухлятины.

Да уж. Тот, кто сварил это пойло, заслуживал быть утопленным в собственной продукции.

— Эй.

Голос раздался откуда-то сбоку. Низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много кричит. Или и то и другое.

Я обернулась.

Возле нашего стола стоял мужчина.

Невысокий — на полголовы ниже меня, — но широкий, коренастый, с короткой шеей и плечами грузчика или возчика. Руки большие, грубые, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмоешь никаким мылом. Лицо обветренное, красноватое, как у человека, который проводит много времени на улице в любую погоду. Глаза маленькие, близко посаженные, глубоко утопленные под тяжёлыми надбровными дугами. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

Сколько он тут стоит? Я не слышала, как он подошёл. Не видела. Слишком увлеклась разговором.

— Так твой отец, говоришь, пивовар? — Он не спрашивал — утверждал. Голос плоский, бесцветный, без тени улыбки.

Я выпрямилась на лавке. Постаралась, чтобы голос звучал твёрдо.

— Ja. Пивовар. В Баварии.

— И ты, значит, готов секретами делиться? За звонкую монету?

Слишком быстро. Всё шло слишком быстро. Я думала — посижу, послушаю, осмотрюсь, прощупаю почву. А тут — человек из ниоткуда и сразу к делу…

— Если цена хорошая, — сказала я, пожимая плечами с напускным равнодушием, — почему нет? Мне деньги нужны. Очень нужны.

Он кивнул. Медленно, словно обдумывая каждое моё слово.

— Мой хозяин, — сказал он, — как раз ищет людей со знаниями. Толковых людей. Которые в пивном деле понимают. Поехали. Прямо сейчас поговоришь с ним.

— Сейчас? — Я моргнула. — Прямо сейчас?

— А чего тянуть? — Он криво усмехнулся — одним углом рта, без веселья в глазах. — Ты ж говоришь, деньги нужны. Вот и поехали. У меня дрей за углом стоит. Довезу.

Дрей. Пивная