Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— Место? — переспросила Мэри.

— Для переодевания. Не могу же я выйти из пансиона в мужском платье — миссис Причард упадёт в обморок, а потом побежит за констеблем. Нужно где-то переодеваться. Укромное место, где меня никто не увидит.

Мэри кивнула, и я заметила, как в её глазах мелькнуло что-то новое. Не обычная покорность служанки, выполняющей приказ. А… интерес? Азарт? Участие в заговоре?

Она втягивалась в эту авантюру. Медленно, неохотно, вопреки собственному страху, но втягивалась.

Мы вышли из пансиона около трёх пополудни. На лестнице, к счастью, никого не встретили, только Томми промелькнул внизу, таща ведро с углём, и даже не поднял головы. Миссис Причард, судя по голосам, была во дворе, развлекала кого-то очередной историей про свою несчастную кузину.

На улице было тепло, почти жарко. Солнце припекало, и над мостовой дрожало лёгкое марево. Пахло нагретой пылью, конским навозом. Здесь, в Лондоне, им пахло всегда и везде.

Мэри шла рядом, неся пустую корзинку, прикрытую тряпицей. Если кто спросит — идём на рынок. За чем? За чем-нибудь. Капустой. Морковью. Мало ли за чем ходят женщины с корзинками.

Я опиралась на трость, набалдашник всё ещё сверкал серебром, но это ненадолго. Вечером и им займусь.

Мы шли на юг, в сторону тех кварталов, которые приличные люди предпочитали обходить стороной. Не в самое сердце трущоб, туда я бы не сунулась даже с эскортом вооружённых мужчин, но достаточно близко, чтобы найти то, что мне нужно. Укромный угол. Тёмный закуток. Место, куда никто не заглядывает без крайней нужды.

Улицы менялись постепенно. Сначала аккуратные дома Блумсбери. Потом дома попроще, с облупившейся краской на ставнях. Потом совсем простые, с заколоченными окнами и кучами мусора у порогов.

Мы свернули в узкий, тёмный переулок, зажатый между глухими кирпичными стенами. Здесь почти не было окон, только редкие щели под самой крышей, забранные ржавыми решётками. Бельё сушилось на верёвках, натянутых между домами на уровне второго этажа, и с него капала мутная, серая вода, пахнущая щёлоком.

Ещё один поворот. Переулок стал ещё у́же, здесь едва могли разминуться двое. Мостовая превратилась в утоптанную землю, покрытую какой-то жижей. Под ногами хлюпало, и я старалась не думать о том, что именно хлюпает.

Тощая, рыжая кошка, с ободранным ухом метнулась из-под ног и исчезла в щели между камнями. Где-то за стеной тонко, монотонно плакал ребёнок.

— Госпожа, — Мэри тронула меня за локоть, — вон там. Смотрите.

Она указывала на узкий проход между двумя домами. Даже не проход — щель. Трещина в каменной плоти города, куда едва мог протиснуться взрослый человек. Стены из тёмного кирпича, позеленевшего от сырости. Земля — грязь, перемешанная с мусором: обрывки ткани, гнилые очистки, осколки битой посуды, что-то подозрительно похожее на дохлую крысу.

Я подошла ближе.

Густой, тяжёлый, многослойный, как пирог из отбросов, запах тотчас ударил в нос. Гниль. Нечистоты. Прокисшее пиво. Что-то сладковато-тошнотворное, от чего к горлу подступила желчь. Пахло так, будто сюда годами сливали помои и ходили по нужде все окрестные жители. Впрочем, скорее всего, так оно и было.

Я зажала нос рукой и протиснулась внутрь. Темно. Тесно. Воняет так, что слезятся глаза. Однако укромно. Вернулась к Мэри. Она стояла у входа в проход, прижимая к груди корзинку, и лицо её было зеленоватым — не то от запаха, не то от страха.

— Здесь, — сказала я. — Запомни это место.

— Здесь? — Она сглотнула. — Но тут же…

— Воняет. Знаю. Но это и хорошо. Сюда никто не полезет просто так. — Я огляделась, запоминая ориентиры. Кривая вывеска над соседней дверью, буквы стёрлись, не прочитать. Выщербленный угол стены напротив. Пятно копоти над окном второго этажа. — Ты будешь ждать меня снаружи. Следить, чтобы никто не вошёл. Если увидишь кого-то подозрительного — кашляни громко, два раза. Поняла?

Она кивнула.

— Поняла, госпожа.

— Хорошо. Возвращаемся.

Обратный путь показался короче, так всегда бывает, когда идёшь знакомой дорогой. Солнце уже клонилось к западу, и тени стали длиннее. Лондон постепенно готовился к вечеру: торговцы сворачивали лотки, лавочники закрывали ставни, из пивных всё громче доносился гул голосов.

Мы вернулись в пансион незамеченными. Миссис Причард всё ещё была где-то во дворе, её голос доносился откуда-то из глубины дома, и мы поднялись по лестнице, не встретив ни одной живой души.

В комнате было душно. Я распахнула окно, впуская вечерний воздух, он пах чем-то подгорелым из соседней кухарни, но после вони того переулка казался почти свежим.

Мэри вернулась к своему шитью. Платье было почти готово, она вшивала последние завязки.

А я занялась тростью. Кусок старой, потёртой, в пятнах и трещинах кожи лежал на столе. Рядом моток грубой бечёвки. Томми отдал это Мэри, не задавая вопросов.

Я взяла трость, повертела в руках. Серебряный набалдашник в виде львиной головы тускло поблёскивал в свете закатного солнца. Красивая вещь. Дорогая. Слишком приметная. Такую трость носил бы аристократ, богатый торговец или отставной офицер. Не молодой немецкий пивовар, застрявший в Лондоне без гроша в кармане.

Я приложила кожу к набалдашнику, прикидывая, как лучше обернуть. Потом начала плотно обматывать, виток за витком, закрепляя бечёвкой.

Спустя несколько минут набалдашник превратился в бесформенный ком: уродливый, грубый, похожий на что угодно, только не на серебряную львиную голову. Просто старая трость. Трость нищего, бродяги, человека, которому нечего терять.

— Готово, госпожа.

Я подняла голову. Мэри стояла передо мной, держа в руках коричневое платье. В последних лучах заката оно казалось почти чёрным.

— Теперь его можно снять за минуту, — сказала она, встряхивая ткань. — Видите? Завязки сбоку, здесь и здесь. И спереди на запах. Развязать, распахнуть, и всё.

Я взяла платье, осмотрела. Швы ровные, аккуратные. Завязки крепкие, но скользят легко. Ткань не топорщится, не морщится.

— Отлично, — сказала я. — Ты молодец, Мэри.

Она зарделась от похвалы, краска поднялась по шее, залила щёки. В полумраке это было почти незаметно.

— Завтра, — сказала я, откладывая платье на кровать. — Завтра мы это сделаем.

За окном догорал закат. Небо из золотого стало розовым, потом лиловым, потом серым. Зажглись первые фонари на улице. Лондон погружался в ночь.

Я лежала на кровати, глядя в потолок. Сон долго не шёл. Я ворочалась на жёсткой кровати, слушая, как за стеной храпит кто-то из соседей, как скрипят половицы под чьими-то ногами, как где-то далеко лает собака.

Наконец, я провалилась