Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

шагала рядом молча, но я чувствовала её тревожный, вопрошающий взгляд. Она смотрела то на меня, то на корзину в своих руках, и я видела, как в её голове крутятся вопросы.

Мы вышли из Сент-Джайлса, миновали Ковент-Гарден с его цветочницами и лоточниками, свернули на Лонг-Эйкр. Улицы становились чище, дома приличнее. Запах гнили сменился запахом свежего хлеба из пекарни, потом цветочным ароматом из лавки флориста на углу.

Лондон менялся от квартала к кварталу, будто это были разные города, втиснутые в одни границы. Богатство и нищета, роскошь и грязь — всё рядом, всё вперемешку, разделённое лишь несколькими улицами.

Наконец, показалась Монтегю-стрит. Знакомый дом миссис Дженнингс с облупившейся краской на двери. Скрипучая лестница. Тёмный коридор. Наша комната.

Я вошла, поставила корзину на пол. Мэри вошла следом. После чего я закрыла дверь, повернула ключ в замке и посмотрев на замершую Мэри, произнесла:

— Сядь. Мне нужно тебе кое-что объяснить.

Она опустилась на край топчана, сложила руки на коленях. Спина прямая, плечи напряжены — поза человека, который ждёт неприятностей.

— Ты видела, что я купила, — сказала я, махнув рукой в сторону корзин.

Мэри кивнула.

— Мне нужно попасть в одно место… в пивную.

Она вскинула голову.

— В пивную? Зачем вам в пивную, госпожа?

— Поговорить с людьми. Послушать, о чём болтают. Узнать кое-что важное.

— Но… — Она запнулась, и я видела, как в её голове медленно складываются кусочки. Мужская одежда. Пивная. — Вы же не можете просто войти и…

— Да. Не могу. Приличной женщине в пивную хода нет. Меня даже на порог не пустят. А если и пустят, никто со мной разговаривать не станет.

Мэри молчала. Я видела, как понимание медленно проступает на её лице: сначала недоумение, потом догадка, потом ужас.

— Вы хотите… — прошептала она наконец, — вы хотите переодеться мужчиной?

— Да.

Она побледнела. Руки на коленях сжались в кулаки.

— Но это же… это же грех! Это запрещено! Если вас поймают…

— Не поймают.

— Но как⁈ — Мэри вскочила с топчана, голос её сорвался на визг. — Вы же женщина! У вас… — она покраснела до корней волос, — у вас же… и голос, и лицо, и…

— Мэри. — Я шагнула к ней, положила руки ей на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Посмотри на меня.

Она подняла на меня испуганные, растерянные глаза, полные слёз.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала я мягко, но твёрдо. — Без тебя я не справлюсь. Если мы сделаем всё, как я задумала, никто не догадается.

Она сглотнула.

— Но сначала нужно переделать коричневое платье. Чтобы можно было быстро надеть и быстро снять. На завязках, на запахе. Сможешь?

— Смогу, — сказала она тихо. — Распороть боковые швы, вшить завязки… К завтрашнему вечеру сделаю.

— Хорошо.

Я отошла к корзинке и вытащила рубашку.

— А теперь мне нужно примерить всё это. Посмотреть, как сидит.

Я начала расстёгивать платье.

— Помоги. Мне нужно перевязать грудь. Дай что-нибудь длинное, полосу ткани.

Мэри порылась в своём узелке и достала длинный льняной лоскут, остатки какой-то старой простыни. Руки её дрожали, но она помогла туго и плотно обмотать, прижимая грудь к рёбрам.

Было неудобно. Немного больно. Но терпимо. Грудь у меня небольшая — это облегчало дело.

Потом — рубашка. Белая, льняная, пахнущая лавандой и чем-то чужим, чужой жизнью, чужой судьбой. Я застегнула костяные пуговицы, расправила воротник.

Штаны. Непривычное ощущение — ткань между ног, свобода движений. Совсем не то, что юбки. Можно шагнуть широко, можно присесть, можно побежать, если понадобится.

Жилет. Застегнула перламутровые пуговицы, одёрнула полы.

Сюртук. Плечи чуть широковаты, но это даже хорошо, скрывает фигуру. Рукава в самый раз. Пуговицы блестят.

Ботинки. Немного велики, но с толстыми чулками будет в самый раз. Тяжёлые, грубые, совсем не то, что мягкие женские туфли.

Галстук. Завязала, как умела — криво, неловко, узел съехал набок. Ничего, научусь. Потренируюсь перед зеркалом.

Волосы собрала, скрутила в тугой узел на затылке, заколола шпильками. Надела шляпу, мягкий фетр податливо обнял голову, и надвинула на лоб, пряча выбившиеся пряди.

Мэри стояла рядом, наблюдая за каждым движением. Лицо её менялось с каждой новой деталью одежды — от недоумения к изумлению, от изумления к чему-то похожему на страх. Или на благоговение. Или на то и другое вместе.

Когда я надела шляпу, она отшатнулась. Рот приоткрылся, рука невольно взлетела к груди.

— Ну? — Я развела руки в стороны. — Как?

Мэри не отвечала. Смотрела на меня круглыми глазами, беззвучно шевеля губами, то ли молилась, то ли просто не могла найти слов.

Я подошла к маленькому зеркалу на стене. Посмотрела на своё отражение.

Из зеркала на меня глядел молодой человек.

Худощавый, с острыми скулами и тёмными глазами. Не красавец, но и не урод. Лицо обычное, незапоминающееся. Такой мог бы быть мелким клерком в конторе, младшим приказчиком в лавке, сыном небогатого торговца из провинции. Человек, мимо которого пройдёшь и не оглянёшься.

Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Улыбка вышла кривоватой, немного нервной.

— Мэри, — сказала я, понизив голос, добавив лёгкую хрипотцу. — То, что ты сейчас видела, — это должно храниться втайне. Ты понимаешь?

Она судорожно кивнула.

— Никому ни слова. Ни миссис Причард, ни мисс Эббот, ни кому-либо ещё. Никому. Это очень важно. От этого зависит моя жизнь. И твоя тоже.

— Да, госпожа, — прошептала она. — Я никому… я клянусь… я…

— Хорошо.

Я сняла шляпу, выпустила волосы. Они упали на плечи — тёмные, длинные. Молодой человек в зеркале исчез. Осталась женщина в мужском костюме, для местных почти пугающее зрелище.

— Завтра, — сказала я, — ты переделаешь платье. А потом мы с тобой прогуляемся. Найдём укромное место, где я смогу переодеваться.

Мэри молчала. Я видела, как в её голове борются страх и преданность. Страх перед неизвестным, перед грехом, перед наказанием. И хрупкая, но упрямая преданность.

— Я… — Она облизнула пересохшие губы. — Я сделаю, госпожа. Всё, что скажете.

— Спасибо, Мэри.

Она слабо улыбнулась.

— Вы такая храбрая, госпожа. Я бы никогда не решилась…

— Решилась бы, — сказала я. — Если бы не было другого выхода.

Я подошла к окну, отодвинула занавеску. Солнце уже клонилось к закату, заливая крыши золотистым светом. Тени удлинялись, ползли по мостовой, как тёмные пальцы.