Жестокий трон - Кения Райт

Я узнал эту стойку, потому что сам когда-то ее ему показал, когда он был еще совсем мальчишкой, едва способным удержать тренировочный посох, который я ему дал. Это была стойка воина, готовность к насилию, замаскированная под расслабленность.

Я все еще слышал собственный голос, когда вбивал это ему в голову: никогда не сиди так, чтобы не суметь отбиться. Каждый прием пищи может оказаться последним, и любой пир может превратиться в поле боя.

Я стиснул зубы. Никогда я не думал, что однажды Дак использует эти уроки против меня.

Эта мысль еще сильнее точила мне мозг, пока я наблюдал за ним. Его пальцы двигались быстро и ловко, выхватывая из подноса очередную утку в тесте с той небрежной точностью, с какой солдат заряжает патроны в обойму. И все же его взгляд слишком часто возвращался к пустому трону Моник, и это мне не нравилось.

Ты тоже скучаешь по ее присутствию? Запомни. Она не для тебя. Она не твоя.

Я проверил Ху, который сидел с этой пугающей неподвижностью. Его глаза были устремлены на меня, а палочки он держал легко и свободно. Когда я приподнял брови, его пальцы едва заметно сместились, с той контролируемой уверенностью, что бывает только у человека, который прекрасно знает, как метнуть их и убить.

И ты тоже?

Сонг и я сами учили его этому искусству, когда еще верили, что дисциплина и точность — это ключ к выживанию. Мы гоняли Ху без устали, пока он не смог поразить летящего воробья одной единственной палочкой.

Я и тогда не задумывался, каково это — сидеть напротив Ху и понимать, что он может всадить одну из этих палочек мне в горло еще до того, как я успею выхватить клинок.

Блять, неблагодарные щенки.

Но на самом деле меня тревожили не Чен, не Ху и даже не Дак. Неожиданно больше всего меня напрягали фрейлины Моник. Даже Сонг наблюдал за ними.

Три роскошные чернокожие женщины сидели чуть дальше по столу, будто бы полностью поглощенные едой, их палочки скользили из мисок с дымящейся лапшой к тарелкам с глазурованной рыбой. Они тихо смеялись над шепотом друг друга, создавая картину абсолютной женской грации.

Хуй там. Я слишком хорошо знаю жаждущих убийц, даже тех, кто пахнет духами.

Энергия этих женщин была безошибочной. Она исходила от них волнами, это был не голод по еде, а агрессивная жажда моей крови. Они не просто ели.

Они готовились, словно каждый кусок пищи был топливом для бури, которую они так жаждали выпустить наружу. Их движения были резкими и целеустремленными, а глаза скользили по моей стороне с плохо скрытой враждебностью.

По сути, они смотрели на моих людей, как хищники, прикидывающие, стоит ли добыча их зубов.

Хм-м.

И хоть я уважал этот огонь, он меня одновременно раздражал. Это должен был быть пир, момент триумфа. А вместо этого все ощущалось, как острие клинка, готового вспороть мне плоть при малейшем движении. И что еще хуже, я понимал, что никто здесь не станет легкой жертвой, на которой можно было бы преподать Лэю урок, когда он вернется.

Здесь не найти беззащитных ягнят. Здесь только волки.

Я схватил еще один пельмень и сунул его в рот.

Голодные, злые волки с капающими клыками.

Я медленно выдохнул.

Дерзость Лэя перевернула мою тщательно выстроенную шахматную доску, разметав все ходы, как будто неловкая рука смахнула фигуры. Обычно я легко мог предугадать его и остальных. Но сегодня… его решение ворваться в павильон и забрать Моник у меня оказалось немыслимым.

Непредсказуемый, блять!

Я перевел взгляд на банду Роу-стрит и Диму, сидевших за столами подальше от главной платформы. Их присутствие символизировало наглое пренебрежение Лэя нашими традициями.

У Димы был раскрыт маленький блокнот, и он что-то торопливо в нем записывал. Время от времени его глаза скользили в мою сторону, словно он фиксировал каждое мое движение.

Между Бэнксом и Марсело сидела Джо. Ее усадили там как буфер, но было очевидно, что ее со всех сторон оберегали и держали под наблюдением.

Ганнер откинулся на спинку стула, положив одну руку на стол и слегка развернув корпус в ее сторону, словно безмолвный страж.

А вот Эйнштейн был полностью отвлечен. Его взгляд был устремлен не на Джо и даже не на меня.

Интересно.

Все внимание Эйнштейна было приковано к одной из фрейлин Моник.

Которая тебе приглянулась?

Я нахмурился и проследил за направлением его взгляда, которое уперлось в Фен, сидевшую чуть дальше за столом вместе с остальными. Она тихо смеялась над чем-то, что сказала Лан.

Я снова посмотрел на Эйнштейна. Его внимание задерживалось слишком долго, а губы дернулись так, будто он уже формировал слова, которые еще не осмелился произнести.

Она для тебя под запретом, Эйнштейн.

Во мне вспыхнул гнев.

Она не должна была привлекать его внимание, не должна была становиться частью их мира. Сонг и я выбрали ее тщательно, чтобы однажды она стала женой Чена, чтобы ее верность была скреплена узами, которые превосходят и кровь, и долг.

И все же сейчас она притягивала взгляд интеллектуала из банды Роу-стрит, словно мотылька к пламени.

Поверь мне, Эйнштейн. Тебе точно не стоит злить Чена. Я видел его ярость, и даже у меня от нее пробегает дрожь.

Но это была проблема другого вечера.

А пока я отметил, как фирменные зелено-желтые тона чужаков отвратительно диссонировали с морем синего, накрывшим павильон.

Их присутствие было навязчивым. Оскорбительным.

Это должно было быть пространство единства, пир, написанный красками Востока. Синий во всех его оттенках — от полуночного и бирюзового до сапфирового и королевского.

И все же Лэй и это сумел осквернить.

Так ты будешь править, сын?

Я крепче сжал палочки.

Такое будущее ты видишь? Мир, в котором наши традиции топчут ногами, а наши священные пространства перестают быть неприкосновенными?

Мрачная мысль закрутилась в моей голове.

Возможно, сегодня был не тот день, когда я умру.

Может быть, для «Четырех Тузов» куда полезнее было бы, если бы пал Лэй. Если бы его безрассудное и неуважительное правление прервалось этой ночью, прежде чем нанести еще больший урон моему наследию.

Эта мысль осела в груди, как тлеющий уголек, который невозможно потушить.

Я подцепил еще один пельмень палочками. Богатый аромат специй поднялся вверх, но во рту я чувствовал лишь собственную ярость.

И вдруг музыка оркестра изменилась: нежные скрипки и легкие флейты уступили место чему-то более чувственному. Новая мелодия скользнула