Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

не было сталагмита — тайного оружия, способного положить конец этому кошмару. Всего лишь жалкая издёвка, ещё одно утверждение его власти, урок, который она должна усвоить. Наглядная демонстрация того, насколько крепки прутья её золотой клетки, из которой никогда не вырваться. Почти позволять ей сбегать — было из той же оперы, его любимая игра. Иветт методично осматривала комнату, рыская в поисках пропавшего сталагмита. Желая найти его любой ценой, она шарила под кроватью, заглядывала во все ящички и шкафчики, заползала под пыльный письменный стол, ощупывала карманы одежды, — и ничего не находила. — Чёрт возьми, где же он? — прошептала она в отчаянии, кусая губы. Иварту сказала, что устала и хочет прилечь наверху; тот лишь отмахнулся, как от назойливой мухи. Каждый раз, закрывая глаза, она видела Кьерана — его образ преследовал её, он смотрел с такой любовью и нежностью, что ноги подкашивались, и она готова была броситься к нему, забыв обо всём. Но сейчас думать об этом невыносимо, слишком больно. Она могла бы сесть на край кровати и рыдать, выплёскивая отчаяние, — но это не приблизило бы её к Кьерану. Ради него и ради себя она должна идти дальше, искать выход из лабиринта лжи и предательства. Если бы только найти этот проклятый минерал… Ив, собрав последние силы, подняла тяжёлый матрас, и в тот самый миг, когда убедилась, что и там ничего нет, в дверь постучали. Тяжело вздохнув, она опустила матрас на место, глубоко вдохнула, подошла и резко распахнула дверь. На пороге стоял Иварт в необычном для него наряде: чёрные облегающие брюки и кожаный мундир алого цвета, точно запёкшаяся кровь, украшенный сложным узором из золотых и серебряных вставок, с двумя рядами металлических застёжек. На запястьях — кованые серебряные браслеты, на пальце — массивное кольцо с чёрным камнем. Она во все глаза уставилась на него, не в силах произнести ни слова. — Форма для церемоний, — пояснил он с лёгкой усмешкой. — Цвета для нас, альентарцев, имеют особое значение. — И что означает золотой? — небрежно спросила Иветт, стараясь не выдать волнения. На самом деле ей было не слишком интересно, просто предлог выиграть время и заслонить собой дверной проём, чтобы Иварт не увидел учинённый в комнате беспорядок. — Кстати, я принёс тебе одежду, — добавил он. Только теперь она заметила в его руках сложенную ткань. Он небрежно развернул её, и она ахнула: длинное, роскошное золотое платье с деликатным отливом и тонкими бретельками, будто сотканное из солнечного света. — Наша мама носила это на церемониях, — с ноткой тоски произнёс Иварт. — Надень его, я хочу, чтобы сегодня ты была в нём. — Сегодня? — не поняла она. — Ну не пойдёшь же ты на церемонию в этом… — Он критически окинул её взглядом и поморщился. — Сегодня ты должна быть нарядной, ослепительной. Важно, чтобы ты произвела впечатление на вновь обращённых. — Его голос стал жёстким. — Надень. Голова у Иветт пошла кругом. Церемония… Вновь обращённые… Неужели хаоситы? — Я не хочу на этом присутствовать, — твёрдо заявила она, сжимая кулаки. Она сделала шаг, чтобы захлопнуть дверь, но Иварт молниеносно схватил её за запястье, сжав до красных следов. — Сегодня, — прорычал он, — зови меня Винсентом. Своим братом. По телу Иветт пробежала дрожь отвращения и страха, и она опустила глаза. — Хорошо, как скажешь.

Позже, покинув поместье, они шли по узкой улочке, вымощенной старинным булыжником, хранящим отпечатки прошлых веков; в лучах ласкового солнца черепичные крыши поблёскивали медно-зелёным. Ни машин, ни мотоциклов — лишь тишина и покой. По левую руку притулилось небольшое кафе, и деревянная вывеска, качавшаяся на металлическом стержне, была единственным признаком, что здесь теплится жизнь. — Мне здесь нравится, — сказал Иварт, проследив за её взглядом. — Такое чувство, будто попал в позапрошлый век. Ни машин, ни навязчивой рекламы, ни кричащих вывесок. Просто… покой. Иветт во все глаза уставилась на него, не веря ушам. Врёт, мелькнула мысль. Её брат, пытавшийся спалить дотла Альентар, не может искренне стремиться к покою. Потом она вдруг подумала о том месте, где вырос Иварт. Сама она там никогда не бывала, но Нигма описывала маленький уютный коттедж в тихой долине близ Оникса, где ночи тихие и звёздные. Скучает ли он по такой жизни? Что чувствует тот, в ком не осталось и капли души, — способна ли тьма чувствовать свет?

Иветт настойчиво шла вперёд, куда глаза глядят, лишь бы подальше от Иварта, неотступно следовавшего по пятам. — Иветт! — отчаянно крикнул он, почти нагоняя её, но она лишь ускорила шаг, сворачивая в узкий переулок. — Да стой же ты, чёрт тебя дери! — Нет, — упрямо мотнула она головой. Казалось, его ангельское терпение дало трещину, и он рванул к ней, схватил за руку и грубо развернул лицом к себе, как куклу. Сжал подбородок сильными пальцами и, не давая сопротивляться, притянул к себе. Ей отчаянно хотелось зажмуриться, но она не доставила ему такого удовольствия и, презрев страх, смело взглянула в его бесстрастное лицо. — Ты — часть меня, Иветт, и ты принадлежишь мне, — со злостью прошипел он. — И будешь со мной, хочешь ты этого или нет, даже если придётся тебя заставить, сломать, подчинить. — Тогда убей меня, — с вызовом ответила она. — Что тебе стоит? Ты же так любишь лишать жизни, так чего же ты ждёшь? На мгновение в его взоре отразилась вся боль мира, и взгляд стал отстранённым, словно он увидел нечто недоступное ей. — Этот мир скоро будет поглощён адским пламенем, обращён в пепел, — произнёс он, точно пророчество. — Но я, в своей милости, проведу тебя и твоего Кьерана сквозь огонь, помогу спастись, если вы сделаете то, что я прошу. Никому больше я не окажу такой милости. Неужели ты настолько слепа, что не понимаешь, как глупо отказываться? — А разве ты не понимаешь, Иварт, что я не могу сражаться на твоей стороне, не могу предать свои идеалы, если ты, одержимый безумием, хочешь сжечь весь мир? — Но почему? — почти жалобно спросил он, и в голосе прозвучала боль. — Почему ты так дорожишь этим ничтожным миром? Существуют другие миры, более совершенные… Скажи, что любишь меня, Иветт. Скажи, что ты моя сестра, и ты будешь сражаться на моей стороне. — Нет, Иварт, я никогда тебя не полюблю, — с ненавистью ответила она, отворачиваясь. — Ты ошибался, когда говорил, что мы одной крови. Твоя кровь — яд, отравляющий всё вокруг. Ты — яд, Иварт.

Когда этот кошмар рассеется, как утренний туман, и наступит долгожданный рассвет, она обязательно скажет ему — выскажет всё, что наболело: что он слишком часто, словно отчаянный