Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

горечи и сожаления, что у Нигмы сжалось сердце. И только спустя часы, когда битва закончилась, когда всё было кончено, Нигма поняла, что последние два слова предназначались вовсе не ей, не его соратникам, а тому бедному ифриту, пареньку с посеревшей кожей и впалыми щеками, ставшему жертвой чужой жестокости. В лучшие времена оттенок его кожи наверняка был оливковым, искрящимся на солнце молодостью. Нигма старалась не думать о том, что ждало похищенных этими монстрами детей, какие зверства они творили с ними. Кому они уже не успеют помочь, чьи души обречены вечно скитаться во тьме. В этих двух словах — «Мне жаль» — Иварт сумел уместить всю горечь сожаления о несбыточном спасении, об ещё одной утраченной искре среди ифритов, ещё одной погубленной душе. Она не могла плакать — слёзы иссякли, но водопад сожаления, бессилия и горечи всё ещё лился и лился из истерзанной души, подобно потоку лавы, разрушающему всё на своём пути. Сил утереть их не было. Она была опустошена, лишена всякой воли к жизни. Они остались там, в проклятом Ониксе, где Нигма Дуате, собрав последние крохи воли в той выжженной пустоши, что представляло собой её истерзанное сердце, подняла голову, выпрямилась во весь рост и, глядя в лицо ифритского командира, произнесла слова, полные гнева — Он не чудовище! Нить между ними, как гитарная струна, дрогнула, издавая жалобный звук. Края её сознания омыло волной тьмы, осыпая ледяными искрами, и по спине пробежали мурашки, точно острые когти провели по позвоночнику. — Он отец чудовищ.

Глава 18. Все слова уже написаны. Все аккорды уже прозвучали

Тёмные Топи, Альентар. Декабрь, 1998 год.

Света в комнате по-прежнему мало — тьма точно пытается поглотить всё вокруг, а жар от огня грозит расплавить кожу, вплавляя её в кости. Но внутренний озноб, пробирающий до самых глубин души, сильнее; он расползается по телу, едва не заставляя зубы стучать в неистовом ритме. Иветт не могла вспомнить, когда была так взволнована — будто её охватила буря, сметающая всё на пути. — Ты с самого начала была на стороне Ордена? Так, значит, и сказала мне, призналась в своей лжи? — спрашивает Иветт то, что мучит её с самого начала, а Нигма, не поворачивая головы, качает в излишне худых руках деревянную чашу с целебным зельем. Пахнет травами, едко, остро. Иветт хочется почесать нос, чихнуть, стряхнуть с себя этот душный мрак, но она сдерживается, понимая всю значимость момента. Иветт задерживает дыхание, боясь спугнуть призрака. — С самого начала или нет — какая разница? — голос Нигмы звучит удивительно легко, как будто с её плеч спала огромная ноша, но Иветт знает: она всё так же тяжела, ведь правда, которую та откроет, станет для неё приговором. — Суть лишь в том, что наш мир обречён на уничтожение, каким бы великим он ни был. — Я не стану этого делать, — Иветт понижает голос, проваливаясь им в ужас. Глупо отрицать, что собственные кости не начинают ныть при одной мысли об обладании всей этой мощью, о силе, равной которой нет. Кьеран предназначен ей, и она не может лишиться метки, не может отдать его. Его. Лишь уничтожив собственное сердце, — но это эгоистично, несправедливо. Она не может. Нигма, словно уставший путник, тянется к огню, горящему в закоптившейся печке. Иветт видела, как верный слуга из раза в раз чистил её, но, кажется, легче воду в ступе растолочь. — Когда-нибудь придётся, маленькая Иветт. Это лишь метка. Только с божественной силой. Я все эти столетия старалась защитить его от других Ифритов, от людей, от его собственного наследия, чтобы он был счастлив, — глухо отвечает Нигма, и в этот момент она кажется старой, сгорбленной на ветке одинокой птицей, готовой сорваться в пропасть. Иветт долго не видела её и теперь вгрызается взглядом в каждую черту, пытаясь запечатлеть в памяти. Ей не хочется говорить об Ониксе, о потерянном доме, потому что потеря дома — песчинка среди пустыни в сравнении с тем, что пережила эта ведьма, пожертвовавшая всем ради тьмы. — Ваша связь опасна, — добавляет Нигма, как приговор, от которого уже не уйти. — Рано или поздно она приведёт вас или к взаимному уничтожению, или к мукам одиночества, от которых нет спасения. «Законы мира не изменить», — эхом разносится в голове Иветт. Она качает головой, хотя её никто не видит. Не хочет верить, не хочет принимать реальность. — У меня чувство, что я посреди шторма, — тихо говорит она, зная, что Нигма поймёт. Нигма смеётся, на долю мгновения сбрасывая с себя все прожитые столетия, как шелуху, обнажая истинную суть, — словно говорит, что всё пройдёт, и только боль останется. Так легко в эту секунду представить её всё той же красивой, сильной девушкой, готовой переломать само мироздание ради благополучия единственного друга, что был ей дорог и по сей день. Она качает головой, глядя куда-то ввысь, пытаясь увидеть будущее. Тени клубятся на дне её глаз, и, видимо, жар помутил Иветт рассудок, потому что этот невидящий взгляд кажется ласковым, полным сочувствия. Нигма протягивает девушке маленький гладкий минерал, и та удивлённо узнаёт в нём сталагмит — тот самый, что они с Мелантой нашли в пещере. — О, маленькая Иветт. Маленькая мученица. Шторм только начался, — отвечает она, и в её голосе звучит печаль.

— Не дёргайся, — командует Нигма, и в голосе слышится усталость. Иветт едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, но из них двоих это право, пожалуй, принадлежит скорее Нигме. Та отворачивается к старинному ларцу, выпотрошенному на резной столик у окна, сквозь которое пробиваются тонкие лучи утреннего солнца. Иветт краем глаза с любопытством наблюдает, как изящные тонкие пальцы, точно бабочки, порхают над многочисленными склянками, коробочками, мотками меди и золотых нитей, — она будто колдует над магическим зельем. Даже скверна, поселившаяся в её душе, не смогла иссечь из неё эту внутреннюю красоту, эту грацию, сквозящую в каждом движении, словно танец, завораживающий плавностью. И Иветт тому несказанно рада: это доказывает, что в ней ещё осталось что-то человечное, светлое. Если бы Иварт, в своей жестокости, вздумал доломать свою ведьму окончательно, лишить души, он бы непременно нашёл способ, не оставив от неё и следа. — Иначе мне не видать штруделя? — словно извиняясь за несдержанность, спрашивает Иветт, пытаясь разрядить обстановку. Нигма оборачивается, и на её губах появляется едва заметная улыбка. — Посмотри на неё, — ласково произносит она, — унюхала. Иветт пожимает плечами: в сторону оставленной на трюмо корзинки с ароматной выпечкой она посматривала с самого начала разговора.