Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться - Лилия Орланд

шрам, похожий на мой. Я даже провела ладонью по щеке, где он когда-то находился. В отличие от моей, рана девочки не заживала. Похоже, она отковыривала корочку, ещё и грязными пальцами. Девочку было жаль, шрам она углубила, позволив загноиться, и теперь вряд ли сможет считаться красавицей.

Мы работали без перерывов. Только пару раз за день приходила жена старосты. Подбрасывала дров в печь и заваривала нам травяной чай с душистым ароматом летнего луга.

И всё равно всех принять не сумели. Когда сумерки загустели, напоминая, что уже вечер, Александр Владимирович отпустил очередного пациента и скомандовал:

– Этот последний.

Осип Аристархович вышел в сени и сообщил оставшимся больным:

– Темно уже, ничего не видно. Идите по домам.

И снова меня поразила тишина, с которой расходились люди, прождавшие в очереди на морозе несколько часов. Никто не ругался, не требовал принять его. Им сказали, что приём окончен, и они послушно разошлись.

– Мы должны прийти ещё, – с дрожью в голосе произнесла я, чувствуя едва ли не большую тяжесть, чем сегодня утром.

– Мы придём, – пообещал Александр Владимирович, – позже. А теперь нам тоже пора домой.

Лисовский спал, когда я вернулась. Но стоило зажечь свечу, он открыл глаза, заблестевшие в дрожащем свете. Больше ни одним движением Андрей не выдал, что бодрствует. Если бы я не взглянула на него в этот момент, так бы и не заметила.

Подумав, я решила всё же «не замечать». Если Лисовский хочет притворяться спящим, пусть притворяется. Разговаривать мне тоже не хотелось, наговорилась за весь день.

Прикрывая свечу ладонью, я прошла в ванную. Как могла, сполоснулась холодной водой, смывая с себя запах лечебницы. Надела халат и вернулась в комнату. На столе, накрытый холстиной, меня ждал ужин. Я улыбнулась. Так приятно, когда о тебе заботятся. А Василиса никогда не забывала о таких важных мелочах.

Она знала, что я вернусь уставшей и вряд ли пойду ужинать в столовую. Разогревать в кухне тоже не буду. А суп вечером я и вовсе ела, только если была очень голодна, и другой еды не предвиделось.

Значит, на ужин Вася оставила мне то, что сама неодобрительно называла «сухомяткой», а я предпочитала в такие моменты самым изысканным блюдам.

Я сняла полотенце. Угадала! На блюде лежали куски варёного мяса, ломти хлеба и два солёных огурчика. В большой кружке был налит хлебный квас – сладковатый, прохладный, отлично утоляющий жажду.

После еды меня разморило, поклонив в сон. Я с тоской посмотрела на кровать, которую занимал Лисовский, заставив меня ютиться на кушетке.

Ничего, вот выздоровеет…

О том, что будет, когда Андрей выздоровеет, я пока не решалась даже задумываться. Между нами всё слишком сложно. И на этот брак мы оба пошли, думая, что Лисовский умрёт. А если нет? Что будет тогда?

Его состояние всё ещё было тяжёлым. Петухов не давал прогнозов и продолжала ставить дренажи, каждый день промывая рану. Однако я наблюдала крохотные, едва различимые улучшения. И теперь думала, что Андрей, скорее, выживет. И окажется перед осознанием того, что совершил ужасную ошибку, которую уже не исправить.

– Катерина, – его голос прервал мои мысли.

Я вздрогнула от неожиданности, едва не уронив свечу, с которой пробиралась к кушетке.

– Я тебя разбудила? – поинтересовалась с деланым легкомыслием.

– Подойди ко мне, – попросил он.

Я сразу запереживала.

– Чего ты хочешь? Попить? Или горшок принести?

– Нет, подойди, – он приподнял ладонь и опустил на одеяло. Было похоже, что хочет похлопать, только сил у него нет.

Я подошла,