Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

Две женщины стояли, вцепившись друг в друга на улице.

Мое сердце грохнуло о ребра, когда осознание ударило меня, как пощечина.

Это была я.

Я и Беатрис.

Это было мое воспоминание.

Сцена внутри сферы сместилась, точка обзора скользнула из-за деревьев, фокусируясь на мужчине, вылезающем из разбитой машины.

Джеймс.

У меня перехватило дыхание. Мгновение он стоял там, живой — а в следующее его уже не было. Руки, большие и призрачные, потянулись, схватив его. Кости хрустнули под давлением; дух смялся в тесной, безжалостной хватке.

Я ахнула и отшатнулась от сферы, желчь подступила к горлу.

Что я видела?

Дрожа, я снова прижала ладонь к стеклу, отчаянно ища ответы. Изображение трансформировалось — те же жестокие руки теперь небрежно засунуты в карманы брюк, принадлежащих…

Гриму.

Нет. Не Гриму.

Смерти.

Я отпрянула, желудок перевернулся. Это были не просто воспоминания. Это были его воспоминания.

Сцена продолжалась. Смерть сжал дух Джеймса в кулаке, а затем его взгляд скользнул к нам с Беатрис, где мы в ужасе прижимались друг к другу. Звука не было, но он был и не нужен. Я чувствовала тяжесть этого, неизбежность. Это было его милосердие? Это была его работа? Ужасная мысль зашевелилась на краях моего сознания, острая и колкая.

Я подумала об Ишани.

И о том дне в больнице, когда я спасла ее.

Воспоминания внутри сферы снова изменились, на этот раз более резко, увлекая меня вперед. Мы с Пайпер были в палате Ишани, все происходило именно так, как я помнила: мои дрожащие руки, слабый писк мониторов, ужас, заливший мое лицо, когда Реджина ворвалась в дверь.

Смерть завис, колеблясь.

Всего на один вздох.

Затем он двинулся. Шагнув вперед, холодный и уверенный, он убил Реджину, быстро и чисто. Он расположил ее тело с тщательностью, от которой меня затошнило, создавая сцену, призванную выглядеть жестокой и бессмысленной.

Он убил ее.

Он убил Джеймса. Схватив глобус, я рухнула на пол, пролистывая каждое воспоминание. Каждое ужасное, проклятое воспоминание о жизнях, которые, как я думала, спасла.

Снова и снова, и снова Смерть двигался без колебаний. Каждый раз, когда мои руки загорались надеждой, он был там — тень, проскальзывающая сквозь трещины, крадущая ближайшую жизнь, чтобы уравновесить весы.

Каждый раз.

Тяжесть этого раздавила мою грудь, делая невозможным дышать.

Я, шатаясь, поднялась на ноги, почти ослепнув, и побежала в ванную. Рвотные спазмы разрывали меня, пока во рту не пересохло, а ребра не заболели. Даже когда внутри меня ничего не осталось, меня продолжало выворачивать, я вцепилась в раковину в поисках чего-то — чего угодно, за что можно ухватиться.

Наконец, дрожа, я выпрямилась. Заставила себя двинуться обратно к глобусу. Моя рука дрожала, когда я прижала ладонь к стеклу, горло саднило, сердце разрывалось. Я выплюнула слова, как проклятие:

— Покажи мне все воспоминания Смерти.

Я просмотрела не все. Не смогла, увидела достаточно.

Достаточно, чтобы знать: когда Грим переправлял души, он не убивал. Он мягко вынимал душу из тела и уносил ее дальше. Иногда требовались уговоры. Иногда это было долго и жестоко. Он носил на себе следы душ, которые не уходили тихо.

Когда я возлагала руки на кого-то, когда я боролась за жизнь, Грим двигался не с жестокостью, а с целью. Он шагал в этот момент, его форма была почти тенью на свету, и протягивал руку, мягкую, как туман. А затем он выхватывал из комнаты не ту душу — ближайшую, самую легкую, нежно, как пастух, собирающий ягненка.

Ни раздробленных костей. Ни криков. Просто кража, безмолвная и сокрушительная. Жизнь, обмененная потому, что я осмелилась вмешаться. Когда я спасала жизнь, Грим сам уравновешивал весы. Холодные руки, терпеливые и уверенные, тянулись к кому-то другому и забирали его. Конечно, он переправлял души тех, кем я торговала, но это было не то. Я чувствовала это нутром.

Я сидела на полу в ванной, опустошенная, зовя Фео, крича, пока голос не сорвался, пока сердце не сдалось под тяжестью правды.

Она пришла на третий крик, обнимая меня сквозь злые, безнадежные слезы.

— Их время пришло? — спросила я без приветствий, без предисловий. Только один вопрос, рвущий горло.

Руки Феодоры сжали меня крепче.

— Каждому отмерен срок, Астория, — мягко сказала она.

— Нить. Я знаю, — огрызнулась я. — Но я не об этом спросила. — Я с трудом сглотнула, вытирая глаза тыльной стороной дрожащей руки. — Он убил их?

Я спросила Грима однажды, давным-давно, убивает ли он. Только когда нужно преподать урок, ответил он. Он говорил мне правду всё это время, но я просто отказывалась слышать.

Феодора отстранилась, ее лицо было хрупким от скорби.

— Ты, — призналась она. — Он делал каждый выбор из-за тебя.

Я отшатнулась от нее, слова врезались в меня.

— Нет, — обреченно сказала я. — Я не вынесу этого. — Я смотрела на нее, призывая солгать мне.

Но Феодора лишь плотно сжала губы, прежде чем произнести слова, разбившие мой мир.

— Нет, Астория. Это было не их время.

Это стало последним камнем, и из меня хлынул поток. Я дико рыдала, задыхаясь, а моя грудь разрывалась на части на холодном сером кафеле. Мы сидели так довольно долго. Время казалось ненастоящим. Мой разум твердил одни и те же три слова: не их время, не их время.

Наконец, когда слезы иссякли, я прохрипела:

— Почему?

Феодора ответила не сразу. Ее лицо снова приняло тот отсутствующий взгляд, который появлялся, когда она говорила только с мертвыми.

— Тебе придется спросить его, — сказала она в конце концов. — Есть вещи, которые я… вещи, которые мне не следует говорить. Вещи, которых я не знаю.

Я рассмеялась, горько и разбито.

— Думаешь, он скажет мне правду теперь?

Она колебалась, затем мягко убрала прядь волос за мое ухо.

— Все равно спроси. Он тебе должен.

Я откинула голову на стену.

— Что, если я не хочу этого слышать?

— Тогда ты уже знаешь ответ, — сказала Феодора. И это ранило сильнее тишины.

— Пожалуйста, уходи, — прошептала я.

Она обняла меня, но я не могла ответить тем же и сидела опустошенная, среди руин. Оказывается, я никогда не была монстром. Даже злодеем. Это было не проклятие и не какая-то жестокая сделка, где я крала время у других. Нет, я боролась, чтобы дать жизнь, а Смерть наказывала меня за это, крадя у тех, кого я любила больше всего — уча меня, что скорбь — это урок, вырезанный на костях.

Я прижалась спиной к стене и обхватила себя руками, словно могла удержать свое