Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

Мое дыхание перехватило, застряло комом в горле. Мое израненное сердце истекало кровью на полу между нами.

— Сегодня я выбираю себя. Я разорву проклятие, не ради тебя, не ради кого-то… а ради себя. Если наши души — нити, то каждая отмерена и точна. И ты разорвал каждую из тех, что я пыталась восстановить.

Огонь в ее взгляде был последним теплом, которое я когда-либо почувствую. Ярость нарастала внутри меня, но не на нее. Никогда на нее. На себя, за то, что разрушил единственное, что когда-либо имело значение.

Она задержалась, ее тело опиралось на дверь для поддержки. Медленно подходя к ней, я протянул руки. Перемирие. Всего на мгновение. Один последний миг покоя.

Я глубоко вздохнул, запечатлевая ее в памяти, пока она позволяла мне обнять ее. Ее сердцебиение эхом отдавалось в мое, устойчивое, храброе, непокорное…

Крепко сжимая, я поцеловал ее в висок. Легко, как перышко, едва касаясь.

— Я отрезаю себя от тебя сейчас. Я не буду истекать кровью, пытаясь исцелить то, что никогда не было моим.

— Я люблю тебя, Астория. То, что я сделал, я сделал, имея скудное понятие Смерти о любви, — прошептал я на одном мучительном вздохе.

Шагнув назад, я вытер слезы с глаз, когда она ушла. В тот момент, когда она переступила порог, разразилась буря. Порыв ветра пронесся по особняку с воем. Словно сам мир скорбел со мной. Только когда я почувствовал присутствие Дэя, а затем его быстрый уход, я наконец сломался. Я сполз на пол, опершись о стену. Холодный камень не причинял боли, совсем нет.

Я не мог не завидовать мертвым, потому что их после похорон они могли обрести покой. Мне придется жить с этой пустотой в груди целую вечность.

Но я буду носить ее как знак чести.

Потому что это было меньшее, что я мог сделать для девушки, которая была достаточно храброй, чтобы влюбиться в Смерть.

Глава тридцать четвертая

Астория

Декабрь 2018 г.

Каждый день луна все так же висела в небе, и звезды все так же сияли. Земля продолжала свой ленивый путь вокруг солнца, и время шло. Я не знаю, чего я ожидала. Наверное, что мир внезапно остановится из-за нашего разрыва.

Было уже позже семи вечера, я лежала в кровати, гадая, смогу ли провести здесь остаток жизни, в безопасности, под одеялом. Дэй оставил меня в отеле, как я и просила, хотя он колебался. Он все устроил для меня, пока я рыдала на обочине, наблюдая, как пары вываливаются из паба по соседству — радость и любовь были написаны на их лицах, когда они шли вдоль реки, направляясь домой. Это было почти девять дней назад.

Лондон был оживлен и полон жизни. Столько всего происходило вокруг, пока я погружалась в уныние. Можно ли считать перекатывание с одного бока на другой, чтобы дотянуться до пульта, достижением дня? Полагаю, нет.

Дэй появлялся, чтобы накормить меня, приносил еду, оставлял ее на столике рядом.

Я не ела. Он не говорил.

Моя печаль пропитала даже присутствие моего лучшего друга. Каждый час или около того я находила новые поводы поплакать: самым печальным было то, что я не могла забрать Жнеца и даже не остановилась, чтобы обнять его на прощание. Самым незначительным — то, что я забыла про свою корзину. Мой единственный трофей.

Пытаться осмыслить то, что сделал Грим, было все равно что вглядываться в мутную воду, думая, что если сосредоточиться достаточно сильно, она прояснится. Смерть не был добрым и не был сострадательным. Но он никогда и не притворялся. Это я размыла границы того, кем он был на самом деле.

Он носил печаль как вторую кожу, гнев как доспехи. Горечь была его единственным другом; боль — самой верной любовницей. А я была дурой, думавшей, что моя любовь сможет его приручить. Но скажите мне, что хуже? Злодей, который не скрывал тьму, что нес в себе, или герой, который плел красивую ложь, надеясь, что добрые дела смогут стереть кровь с его рук?

Подобное притягивается к подобному, горько подумала я.

Могла ли я винить его? Даже когда я верила, что цена моего дара — смерть другого, я выбирала тот же путь снова, и снова, и снова.

Перевернувшись, я посмотрела на сумку, которую бросила на диван. Ее содержимое вывалилось, и мои вещи рассыпались, как осколки меня, которые я все еще пыталась собрать — фрагменты девушки, которая слишком сильно верила в обещания, в людей, в любовь.

Сложенное письмо от отца, которое я хранила в конверте, выпало из коробки и теперь лежало поверх свитера, который я украла у Грима. Какие бы извинения оно ни содержало, больше не имело значения. Честно говоря, они никогда и не имели.

Но теперь? Теперь, когда иллюзия разбилась и правда вытекла, оставив меня пустой, что мне было терять? Грим забрал то, что осталось от меня.

Горечь толкнула мои ноги на пол, заставляя руки схватить письмо отца и вытащить его из конверта. Сто сорок семь лет я носила этот клочок бумаги. Если он был таким же никчемным, как я всегда считала, почему я все еще цеплялась за него? Не моргнув глазом, я развернула его, нос сморщился от гнева, когда я начала читать написанное чернилами.

Астория Девлин,

Прости меня. Я не в силах оставить тебя, и все же твоя мать запрещает мне оставаться рядом. Боюсь, проклятие реальнее, чем я когда-либо мог представить, и это причиняет мне величайшую боль. Я бы остался… есть проклятие Темпест или нет.

Это мое бремя, не твое и не твоей матери.

Я не могу притворяться, что понимаю страдания, которые ждут тебя в твой двадцать второй день рождения, и, если мне не позволено стоять рядом с тобой, то есть кое-что, что ты должна знать. Когда твоя мать выбрала имя Девлин, оно было предупреждением. Она лишь хотела защитить твое сердце. Но в нем есть и другой смысл. Девлин означает не просто дурное предзнаменование, но и суровую добродетель мужества.

Ты должна быть мужественной, дитя, независимо от того, потребует ли от тебя твое проклятие многого или вообще ничего. Этому придет конец, и я верю, что тебе суждено от него избавиться. Пусть настойчивость будет твоим спутником.

Что