Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду - Маккензи Рид

Его ресницы трепещут и закрываются. Это кажется победой — до тех пор, пока он не открывает рот.

— Я не герой.

— Кристал с тобой не согласилась бы. Как и Поппи с Ясмин. Мэделин погибла по моей вине, а не по твоей.

— Нет, — срывается с его губ. Его рука ложится на мой подбородок, заставляя запрокинуть голову, так что у меня не остается выбора, кроме как встретиться с ним взглядом. — Это была не твоя вина. Ничто из этого не твоя вина. Ты понимаешь?

Вздрогнув, я киваю. Я не знаю, куда деть руки, поэтому кладу их ему на грудь. Его глаза настолько темные, что мне хочется нырнуть в них, чтобы увидеть всё, что скрывается на поверхности. Я хочу знать Люка от и до. И с внезапным осознанием понимаю: это потому, что я хочу, чтобы он узнал меня от и до.

Это пугающе — знать и быть узнанным. Ведь тогда появляется больше того, что можно потерять. Но я ведь уже почти потеряла его, и я не могу делать вид, что это не было до жути страшно.

— Я обожаю тайскую еду на вынос, — выпаливаю я, пока остатки храбрости окончательно меня не покинули. — И дождь, особенно душным флоридским днем, потому что он теплый, странный и идеальный. Мои любимые цветы — эхинацея. Каждую весну они пробивались в нашем заднем дворе, и мы с папой вечно ворчали, что они выглядят жутковато, но маме они так нравились, что теперь нравятся и мне. До того как я вообще задумалась о медицинском, я хотела поступить на кинематографический. Быть продюсером или сценаристкой казалось невероятно крутым. Я обожаю кино и…

Я прикусываю нижнюю губу, понимая, что несу полный бред. Люк смотрит на меня сверху вниз с неподдельным интересом. У меня вырывается нервный смешок. — Прости, это прозвучало так не к месту. Просто я вспомнила, что ты говорил в фургоне о том, что хочешь узнать меня лучше, но…

— Я никогда не пробовал тайскую еду, но уверен, она бы мне понравилась. — Его голос звучит глубоко и искренне. Мои ладони на его груди ощущают вибрацию каждого произнесенного слова. — Я обожаю дождь. Когда я пробирался на восток, к Нью-Йорку, он был моим лучшим спутником. О цветочках я особо не задумывался, но когда очнулся в верхнем мире, оказался посреди поля маков, и это были самые яркие цвета из всех, что я видел в жизни. Когда я закрываю глаза, я до сих пор их вижу и не могу поверить, что они были настоящими. Что вся эта естественная красота верхнего мира вообще существует.

Мое сердце пропускает удар. Его бедра идеально устроились между моих колен. Края его полотенца находятся всего в нескольких сантиметрах от того места, где мое тело раскалено сильнее всего.

Он не сводит с меня жаркого взгляда и продолжает.

— Раньше я никогда не мечтал о том, кем стану, когда вырасту, потому что не был уверен, что вообще доживу до этого. Когда дошло до дела, управление далось мне легко, но вряд ли это можно назвать страстью. А вот что я действительно люблю, так это хорошую электронную таблицу.

У меня вырывается смешок.

— Фраза «что я действительно люблю, так это хорошую электронную таблицу» никогда не должна слетать с человеческих губ. Никогда.

Он ухмыляется, в его глазах пляшут искорки веселья.

— Тебя наверняка стошнит от новости, что лучшей частью моих выходных был анализ данных из еженедельного отчета.

Я изображаю рвотный позыв, но это не производит должного эффекта, потому что я не могу перестать хихикать. Это такие переутомленные хихиканье — из разряда «который вообще сейчас час», — но все же искреннее. — Отвратительно. Дьявольски. На грани мазохизма.

— Может быть, мне еще нравились те краткие моменты общения с тобой, которые требовались для получения этого самого отчета.

Этот ответ моментально глушит мой смех, выбивая воздух из легких.

— О? Настолько нравились, что ты даже не удосужился запомнить, что мое имя — вовсе не Брианна?

Низкий, грудной смешок срывается с его губ, когда он опускает голову между нами и качает ею.

— Ты правда думала, что я не знал твоего имени?

Я пожала плечами — движение непринужденное, но напряжение между нами искрит просто дико.

— Меня толком никто и не знал, кроме Кристал. С чего бы тебе?

Его голова приподнимается.

— Потому что я хотел этого. Может быть, даже раньше, чем сам осознал. Эта штука с именами была ребяческой. Сам не знаю, почему я так делал. Мне просто нужен был повод поговорить с тобой.

Я наклоняю голову так, что волосы падают мне на плечо. Он жадно прослеживает это движение.

— И теперь тебе от меня не отделаться.

— И не подумал бы, даже если бы мог.

— Правда? — Теперь, когда я знаю, каково это — чувствовать его губы на своих, я жажду его. Я ненавижу то, что между нами все еще остается расстояние. Страх потерять его можно заглушить только одним способом — чувствовать его всем телом. — Лично мне уже надоело разговаривать.

— И что бы ты предпочла? — спрашивает он, и в его голосе появляется хрипотца.

Габи не стала бы говорить честно. Но даже несмотря на то, что частички ее все еще живут во мне — и с каждым днем этот факт становится все очевиднее, — я благодарна судьбе за то, что я больше не она. Я — это я. Я больше не боюсь брать то, чего хочу, и переживать путешествие через ад. По крайней мере, пока что.

Он не ждет ответа — да я и не собираюсь ему отвечать. По крайней мере, словами.

Вместо этого я целую его.

Двадцать семь

Как только мои губы касаются губ Люка, его руки притягивают меня ближе, так, будто он голодает, а я — его первая еда за несколько дней. Это движение наверняка тревожит его плечо, но он не останавливается. Вместо этого он усаживает меня на край тумбочки, прижимая всем телом к себе.

Этот поцелуй разительно отличается от нашего поцелуя в долине. Тот был отчаянным и мимолетным, закончившимся прежде, чем по-настоящему начался. Этот — всепоглощающий и пьянящий, заставляющий время замереть ради нас. Его рот обжигает, он жаден, словно не может мной насытиться. Я наклоняю голову, углубляя поцелуй и касаясь языком его нижней губы. Он впускает меня,