Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Тайный страж Не Сю, случайно услышав это, ахнул и молнией метнулся внутрь, переворачивая всё в поисках того самого кувшина.

Цзи Боцзай, в отличие от него, сохранял абсолютное спокойствие. Он взял чашку с настоем, взглянул на неё мельком, и хмыкнул:

— Откуда ты, скажи на милость, добыла такую штуку?

Мин И невинно моргнула:

— Так это… правда настоящий гу на любовь?

— Голова чуть тронута алым, тело тонкое, как пепел, — кивнул Цзи Боцзай. — Настоящий. Самый что ни на есть подлинный любовный гу.

Тут уж Мин И и вовсе не понимала:

— А ведь я думала, Сыту Лин просто хотел использовать меня, чтобы навредить вам. А он, выходит, действительно дал мне любовный гу… Что за расчёт?

Выражение лица Цзи Боцзая заметно посуровело. Он молча прошёл мимо неё и переступил порог в покои:

— Когда ты с ним виделась?

— Позавчера, — честно ответила Мин И, следуя за ним, поставила поднос с чашками на стол. — Случайно пересеклись на улице. Ну, я, конечно, сказала ему, будто меня холодно отстранили, что господин на меня и взглянуть не хочет… Вот он и придумал — подсунуть вам гу, чтобы вернуть расположение.

Выражение Цзи Боцзая стало ещё холоднее, голос — отстранённым:

— Заботливый юноша. Просто прохожий на улице — а достал для тебя такую редкость, как гу из Чжуюэ. Прямо сердце у него болит за чужое счастье.

— Такая уж это редкость? — Мин И бросила взгляд на поднос. — Я лишь знаю, что за пределами Чжуюэ таких вещей не найти.

— Именно потому, что Чжуюэ бережёт свои яды, не отпускает их наружу, — спокойно объяснил Цзи Боцзай, прищурившись. — Так что каждый экземпляр стоит либо огромной милости, либо горы золота. Просто так их никто не отдаёт.

Мин И слегка наклонила голову, будто всерьёз задумалась:

— Но… что за выгода ему — давать вам любовный гу? Чтобы вы влюбились в меня, а потом я пошла ему на службу?

Цзи Боцзай коротко фыркнул, усмехнулся:

— А кто знает. Может, он просто искренне хотел тебе помочь.

Если в предыдущих словах Мин И и можно было уловить наивность, то в этой последней фразе Цзи — уже проскальзывало отчётливое, густое раздражение. Даже он сам это почувствовал — уж слишком резко это прозвучало.

Мин И это уловила, но сделала вид, что ничего не заметила. Вместо ответа она вдруг достала из рукава маленькое бронзовое зеркальце, с восторгом уставилась на своё отражение, подперла щёчку пальцем и пробормотала, сияя:

— Вот оно как… значит, быть красавицей — не только тяжело, но и выгодно. Подумаешь, слёзы, обиды… а люди вокруг — и жалеют, и помогают. Надо было раньше жаловаться — не на любовь, а на деньги!

Цзи Боцзай: …

Он не ответил, но взгляд его — как затянутое небо перед летним ливнем — был выразителен даже в молчании.

Он рассмеялся — не столько от радости, сколько от досады:

— Значит, дело, выходит, в нехватке серебра?

Лишь тут до Мин И начало доходить, что господин, похоже, вовсе не шутит и явно не в духе. Она поспешно убрала бронзовое зеркальце, и, словно лучшая из придворных наложниц, мягко придвинулась к нему, подняла руки и начала нежно разминать плечи:

— Как можно такое говорить, господин? Вы так щедры ко мне, даже пообещали целых пять золотых слитков… Живу себе припеваючи, жаловаться грех.

В её глазах сквозила наивная тревога — будто она и правда не понимала, чего он вдруг так вспылил, и теперь изо всех сил старалась загладить вину, успокоить. Обиженная, но покорная. Гибкая, но не глупая.

Он не удержался — протянул руку, ущипнул её за щёку:

— А если бы я был беден как церковная мышь… ты бы и рядом не осталась?

Мин И закатила глаза:

— А если бы я была страшна как смертный грех — вы бы взяли меня к себе в дом?

Все мы от чего-то зависим, господин. И уж если торгуемся, то на равных. Кто кого за что «покупает» — вопрос двусторонний. Такие вещи — нельзя ими бросаться, как упрёками.

Цзи Боцзай: …

Он будто проглотил камень — слова застряли где-то в груди. Лицо потемнело. Он резко отстранился и откинул её руку прочь.

Целых десять с лишним дней — он не появлялся в доме, и где-то в глубине души ожидал, что она, быть может, соскучится, подумает о нём, станет ждать. А вышло — что всё это время только он считал дни до возвращения, он велел Не Сю тайно присматривать за ней, боясь, что кто-нибудь её обидит…А она? Как будто и не заметила его отсутствия. Беззаботная, как будто не его, а ветер её приютил.

Кормил-кормил — а в итоге выросло бессердечное существо.

— Ай, господин~, — заметив, что он вот-вот взорвётся, Мин И не стала тянуть: живо юркнула к нему на грудь, уткнулась щекой, уцепилась за его пояс.

— Ну зачем же вы злитесь, а? Разве я не ваша? Посмотрите: такой редкий, такой ценный любовный гу мне принесли — а я ведь ни на грош его не утаила, сразу всё рассказала вам! И даже в мыслях не было навредить! Разве вы не чувствуете — как я к вам отношусь?

Эти слова хоть немного, но смягчили холод внутри. Приятно, черт возьми.

Цзи Боцзай хмыкнул, приподнял её подбородок двумя пальцами, пристально посмотрел в глаза. Потом — кивнул сам себе:

— Похудела.

Наверное,… по нему скучала.

— А господин тоже, — с лаской и искренним участием прошептала Мин И, поглаживая его лицо. — Теперь, когда вы вернулись, нужно будет подкормить вас как следует.

А то ведь с таким телом — и остаться может один скелет…

Они смотрели друг на друга — долго, молча, пристально. В этом взгляде, казалось, отражались отголоски подлинного чувства, за всеми насмешками, колкостями и игрой.

Не Сю, благо разумный, понял, что пора удалиться. Он аккуратно подобрал материнский и детский гу, как самое хрупкое стекло, и, не сказав ни слова, исчез за дверью.

Цзи Боцзай усадил Мин И к себе на колени. Его пальцы лениво обвивали пряди её волос, и в голосе звучала лениво-ироничная нежность:

— Раз Сыту Лин уж дал тебе любовный гу, тогда давай так: представим, что я его уже проглотил. Посмотрим, что он ещё задумал.

— Ой, — она чуть склонилась к нему, прижавшись щекой к груди, — а вдруг я плохо