Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— Два золотых, — коротко сказал он.

— Есть, господин! Всё будет как по нотам, господин! — тут же отозвалась Мин И, радостно засияв.

Она прищурилась, подняла тонкий пальчик, накрашенный блестящим розовым цветом и легонько ткнула его в середину его лба:

— Звук! Попали в сети любовного гу!

Касание было холодным, как лёд, и в то же время… волнующе игривым. От блеска лака в её ногтях у Цзи Боцзая на мгновение помутилось в глазах.

Он смотрел на её губы — как они движутся, смеются, дразнят — и внутри него что-то тревожно вспыхнуло. Тепло. Слишком тепло.

Он сглотнул:

— Ты… — воскликнул он с пересохшим горлом. — Ты что, спрятала гу под ногтями?

Мин И вздрогнула, поспешно отдёрнула руку и с наигранной тревогой уставилась на свои ногти, будто там действительно могло скрываться нечто запретное:

— Неужели?.. Не может быть… — зашептала она, разводя пальцы. — Я правда не знала… Думала, гу только один — ну, один-единственный. Он ведь… один?..

Речь её побежала сбивчиво, как вода по камешкам, цепляясь за каждое слово. Казалось, она и сама уже не верит, но продолжает говорить, лишь бы сбить с толку.

Цзи Боцзай лишь усмехнулся — негромко, в горло. Его рука скользнула к её затылку, тёплая, решительная, и он притянул её ближе, явно собираясь поцеловать.

Но Мин И вывернулась.

Она изящно соскользнула с его колен, ступила на пол и, озираясь, словно ища повод отступить, заговорила с поспешной заботливостью:

— Господин только вернулись… Наверняка проголодались? Я заранее велела кухне приготовить ночную закуску. Вам бы поесть сначала… а потом — уже отдохнуть?

Он недовольно щёлкнул языком:

— Прячешься?

— Ничуть, — с лукавой улыбкой возразила Мин И, глаза бегали, будто искали ближайший выход. — Просто у меня… пришла куэйшуй.

Куэйшуй, как знали образованные мужчины, — утончённое женское выражение. Менструация. Нечистые дни, как говорили в придворных покоях.

Она слегка склонила голову, намекая, что служить сегодня нельзя.

Цзи Боцзай вскинул бровь. Его голос прозвучал спокойно — почти чересчур:

— Правда? А куэйшуй у тебя, значит, изо рта течёт?

Глава 43. Тошно

Как же так выходит…Такой красивый, холодный, уважаемый — ну настоящий благородный господин. Но сто́ит открыть рот — и всё очарование разлетается прахом.

Сам ты куэйшуй изо рта… Весь твой дом пусть куэйшуй изо рта льёт, если на, то пошло.

— Что вы, господин, — проговорила она вслух, уже с натянутой, почти смиренной улыбкой. — Просто… в такие дни женщина считается нечистой, и я побоялась испортить вам одежду. Всё по правилам, всё из уважения.

Внутренне кипя от возмущения, она тем не менее изящно прикрыла рот рукавом, изогнулась чуть в сторону, будто смущённая, и продолжила с лёгкой улыбкой:

— У женщин в такие дни всегда есть неудобства, прошу господина понять и простить. А на кухне тем временем вас уже ждут блюда: куриный мозг с молодыми побегами бамбука, и желе из оленьих сухожилий, тушёное с серебряной лапшой. Всё — лучшими руками приготовлено.

Словно и не было неловкости. Её голос звучал ровно, глаза — ясные и кроткие, а поведение — безупречно. Если бы он продолжил настаивать — выглядел бы не как мужчина с достоинством, а как ребёнок, которого не пустили на сладкое.

Цзи Боцзай сидел, сжав губы, как туча перед ливнем. Лицо — не сказать, что мрачное, но очень недовольное.

— Ну господин, не сердитесь~, — промурлыкала Мин И, обвила пальцем его мизинец и легонько качала в стороны, — еда остынет, если вы не прикоснётесь.

Он лишь глухо фыркнул, отводя взгляд и упрямо поворачивая голову в сторону. Мол, не добьёшься.

Мин И обошла вокруг него, приподняла брови, с лукавой искрой в глазах:

— Господин, может, вы просто слишком устали? Позвольте — я донесу вас до стола на спине.

Глядя на её тонкую, гибкую фигуру, было ясно: такие слова — просто игра, дразнящий жест, а не обещание. Но Цзи Боцзай бросил на неё насмешливый взгляд — один, другой… а потом вдруг встал и всей тяжестью обрушился ей на спину:

— В таком случае… утруждайся, И`эр.

Мин И: «…»

Подождите-ка… Что?!

Она же пошутила! Он что, всерьёз решил, что она его понесёт?! У него рост под два чжана, кости как сталь, весом как три мешка риса — и ни капли сомнения, что вот эта её хрупкая спина выдержит?

Но слово — не воробей. Раз уж произнесла — остаётся только проглотить кровь со сломанными зубами и улыбаться.

Мин И глубоко вдохнула, перехватила его за бедро, чуть согнувшись:

— Раз… два… три… взваливаем!

Цзи Боцзай прищурился:

— Это ты на пристани в Му Сине кричала, когда тюки с зерном носила?

Она шатко тащила его к стоящей в соседней комнате восьмиугольной резной столешнице. Каждый шаг — как испытание для позвоночника, каждое движение — на грани падения. И всё же — не сдалась.

— Господин, — сквозь стиснутые зубы процедила она, — вы… поистине бесценны.

Слово «ценны» она выделила с такой силой, будто из воздуха вырезала. Но человек у неё на спине — будто и впрямь лишённый слуха: устроился поудобнее, прижал щекой к её плечу… и, не стесняясь, начал возиться с её шпилькой для волос.

Внутренние покои были от силы в пяти шагах от восьмиугольного стола. Но с Цзи Боцзаем на спине — казались будто на другом конце Поднебесной.

Мин И ступала медленно, шаг за шагом, каждая косточка отзывалась болью. На лбу у неё вздулись вены, дыхание сбилось, и вот — уже почти дошла…

И тут сверху раздалось ленивое:

— Там, кажется, цветы зацвели. Я хочу посмотреть — у окна, с подоконника.

Мин И: «…?»

А в могиле тоже цветы цветут. Может, вам и туда сходить, господин?

Она выдавила натянутую улыбку:

— А с ногами у вас всё в порядке?

Может, уже слезете, пока не поздно?

— Ой, — вздохнул он с такой театральной усталостью, что и монах бы позавидовал, — тяжко мне… невыразимо… утомлён…

И ведь не подавился этим — сказал так, будто свято верит в своё мученичество.

Мин И стиснула зубы, развернулась, шагнула к окну. Слава духам, в детстве на рынок ходила с вёдрами — хоть какая-то закалка. А то бы потом в «Оде о прекрасных» кто-то записал: «Все — жертвы долга, она — жертва мужской наглости. Умерла под тяжестью мужика».

— И не думал, что ты, И`эр, такая крепкая, — весело протянул Цзи Боцзай, как будто катался верхом на мулах, а не висел всем телом на её плечах. — Я