Возьми меня с собой - Нина Дж. Джонс

мою сперму. Поднявшись, Веспер снова смотрит мне в глаза, не обращая внимания на мои попытки вернуть всё под контроль. Она проводит пальцами по моим волосам, как зачастую делают девчонки со своими парнями.

— Это правда, — говорит Веспер. — Пойдем со мной в постель, Сэм.

От того, как она, надув губы, произносит мое имя, у меня внутри все переворачивается.

Так вот каково это? Быть одним из них?

Веспер берет меня за руку и тянет к кровати. Я снимаю рубашку и джинсы, но сперва подхожу к двери и запираю ее изнутри на висячий замок. Я не совсем дурак.

 

 

ГЛАВА 23

Днем на озере, особенно в солнечную погоду, чувствуешь себя совсем по-другому. Оно похоже на небольшой райский уголок, а не на то место, при виде которого у меня начинает бешено колотиться сердце, поскольку я знаю, что буду торчать в нем, пока не нахлебаюсь воды, а мышцы не сведет судорогой. Я отдыхаю на берегу, солнце согревает мою кожу, но тут мне становится неспокойно, я подбираю камешек и бросаю его в воду. Подсчитываю количество прыжков. Максимум, что у меня получалось, это десять.

Внезапно меня охватывает непреодолимое желание. Это происходит постоянно. Я думаю только о том, как бы потрахаться и кончить. Скут сейчас в колледже, держу пари, он постоянно трахает девчонок. Но я застрял здесь. Мне разрешают отлучаться только по конкретным поручениям. Мать твердо уверена, что это мой мир. И в этом доме у меня есть все, что мне нужно.

Я вытаскиваю член, пытаясь заглушить вездесущую потребность. Закрываю глаза, и образы сисек и кисок сменяются хмурыми взглядами. Они не хотят, чтобы я возвращался. Поэтому мне приходится представлять, как я хватаю их и беру силой. Мне не требуется много времени, чтобы кончить. Я ополаскиваюсь в озере и возвращаюсь в дом — нужно позаботиться о лошадях и козах.

Я возвращаюсь к стойлам и примерно в тридцати метрах от них вижу свой дом. Мама ходит взад-вперед, хлопоча на кухне. За последний год она стала немного спокойнее, возможно, потому, что мне 16, и я выше и сильнее ее. Но всякий раз, когда я заговариваю о том, чтобы съездить к Скуту, ей становится плохо, поэтому я на это забил.

Я отвожу к поилке лошадь, на которой обычно езжу к озеру и обратно, и, привязав ее, иду за остальными.

Вдалеке я вижу облако пыли — по длинной подъездной дорожке к нам приближается машина. Мое сердце учащенно бьется. Кроме папы и Скута у нас никто не появляется. Я давно пришел к выводу, что мысли матери о том, что кто-то хочет моей смерти, — сущий бред, но при виде незваного гостя меня охватывает чувство страха и недоверия.

— Мама! — кричу я, устремившись к дому. — Кто-то идет!

Через несколько секунд я уже на крыльце, встречаю ее у двери.

— Давай, заходи в дом! — жестом указывает мама. — Иди наверх. Спрячься в моей комнате для шитья. Я разберусь, кто это. Что бы ты ни услышал, не выходи.

— Мама, я в состоянии нас защитить, — говорю я.

— Просто делай, что я говорю! — ворчит она.

Я взбегаю по лестнице и вхожу в комнату для шитья. Но дверь не запираю, а оставляю ее приоткрытой, чтобы послушать.

Примерно через минуту раздаются мужские голоса. Я не могу разобрать, что они говорят. Но всего через несколько секунд мама вскрикивает:

— Нет!

Все ее указания теряют всякий смысл, я мчусь в свою комнату, хватаю биту и сбегаю вниз по лестнице, чтобы ей помочь. Но тут же останавливаюсь как вкопанный, поскольку вижу, что мама сидит за кухонным столом и рыдает, а над ней стоят двое полицейских в форме, один из которых нежно положил руку ей на плечо.

Я открываю рот, чтобы спросить, но слова застревают в горле. Не могу вымолвить ни единого слога.

— Мэм, — говорит один из офицеров, чтобы привлечь внимание мамы.

Она поднимает взгляд, ее глаза красные и опухшие. Полицейский указывает на меня. Мама распахивает глаза, инстинктивное желание спрятать меня пересиливает все остальные переполняющие ее эмоции.

— Вы оба можете идти. Спасибо, — говорит она.

После маминых заверений копы уходят, каждый из них на прощание приподнимает фуражу, и их мрачные лица подтверждают то, что я и так знаю.

— Сэм... твой отец.

— Он м-мертв? — спрашиваю я.

— Он остановил машину для проверки, и водитель его сбил. О боже, — говорит мама, падая от слабости, так что мне приходится ее подхватить.

Я ничего не чувствую.

— Скутер... он еще не знает. Они с отцом так близки... — плачет она.

— Я ему позвоню, — говорю я, подводя ее к стулу.

— Только что приезжала полиция. Папу сбила машина. Он мертв.

Вот как я рассказываю всё Скуту. Это звучит очень ясно и четко. Не знаю точно, что именно я испытываю — оцепенение или умиротворение, но из-за транса, в котором я нахожусь, слова льются плавно. Было бы враньем сказать, что мне ни капли не приятно от того, что именно я сообщаю новости Скуту. Я впервые испытываю удовольствие от того, что доставляю страдания таким людям, как он. Сначала Скут посмеивается. Но я не спорю, просто молча держу трубку, слушая, как он то и дело спрашивает меня, не шутка ли это. Пока не перестает спрашивать. Пока мой слух не обжигает его обезумевший плач. Я слушаю его причитания. Чувствую себя чужим в этой семье, полной людей, переживающих о человеке, который предпочел бы, чтобы я вовсе не рождался. Который годами вытаскивал меня из постели, чтобы мучить и заставлять бегать, пока меня не стошнит, или таскать неотесанные бревна, от чего моя спина покрылась десятками ссадин и заноз. О человеке, который орал на меня за то, что я не такой, как Скутер. И смотрел на меня с жутким разочарованием. О том, кто с радостью оставил меня жить на этой ферме, потому что ему было стыдно. В семье, ставшей символом успеха, я был неудачником.

Я не могу выдавить ни слезинки.

Скут берет на себя смелость позвонить остальным родственникам. Людям, которых я не видел с тех пор, как мы с мамой спрятались и о нас