Возьми меня с собой - Нина Дж. Джонс

забыли, ее болезнь следовало скрывать за закрытыми дверями. Родной брат моей матери, известный сенатор, не навещал ее с тех пор, как мы перебрались на ферму. Скут приедет к нам следующим автобусом завтра рано утром.

Вдоволь наплакавшись и выпив горсть таблеток, моя мать отправляется спать. Наша семья странная, но, несмотря на все трудности, всегда держалась вместе, возможно, даже тогда, когда этого делать не следовало.

Убрав за животными, я сижу на крыльце, любуясь закатом солнца. Мне теперь не нужно было беспокоиться о вечных издевательствах отца и о тех неприятных ощущениях, возникающих у меня в животе, когда он входил в комнату. Даже когда он не злился, я чувствовал его осуждение.

И тогда я понял, какой подарок он мне преподнес. Он показал мне ночь. Время, когда мир тих и спокоен, и мне не нужно переживать о том, что кто-то услышит мою речь. Когда мама лежит в постели, приняв снотворное, и уж точно не сойдет с ума в поисках меня. Раньше из-за отца я боялся ночи, но теперь мне не нужно делить ее с ним. Она вся моя.

Я бреду к ведущему к озеру лесу и на полпути останавливаюсь. Я бывал в этом лесу бесчисленное количество раз. Я плавал в этом озере, пробегал через эти заросли, лазил по этим деревьям. Мне хочется увидеть что-то новое. Что-то запретное. Я хватаю велосипед и еду на нем по нашей длинной подъездной дорожке, которая тянется более половины километра к почтовому ящику, обозначающему границу нашего участка. Я мчусь изо всех сил, легкие наполняются воздухом, ноги горят, как в тот день, когда меня сбила машина. Я еду быстро, как только могу, словно сбежавший из тюрьмы заключенный, но когда приближаюсь к концу подъездной дорожки, у меня болезненно сжимается желудок. Не обратив внимания на ощущение тошноты, я жму на педали, почтовый ящик все ближе. Я проношусь мимо него. До дороги всего около трех метров, но доехав до нее, я жму на тормоза, резина обжигает хромированную поверхность. Развернув велосипед, я заваливаю его на бок, чтобы не перелететь через руль, и останавливаюсь прямо там, где подъездная дорожка пересекается с дорогой.

Я стою за незримым барьером, хватая ртом воздух. Не знаю, верю ли я в причины, по которым моя мать все эти годы держала меня на ферме, и все же я замираю. Там я в безопасности. Мне не приходится переживать о том, как я говорю и выгляжу. Но с каждым годом моя тоска по внешнему миру становится все сильнее, и я представляю, что бы испытал и почувствовал, не застрянь я на ферме.

Как только мое дыхание успокаивается, становится тихо. Конечно, здесь стрекочут сверчки, но для парня, прожившего тут большую часть своей жизни, это всего лишь белый шум. Кроме молодого месяца, нет никакого источника света. Дорога черна и не изведана. Ночь может скрыть мои шрамы. Может скрыть меня, и я, наконец, увижу, каково здесь жить, как ведут себя люди, прежде чем увидят меня и наденут маски.

Я бросаю велосипед на землю. Мне нужно быстро отходить от дороги, если мимо будут проезжать машины. Я выбираю нужный мне ритм, неторопливый бег трусцой. Папа заставлял меня часами бегать по лесу, продираясь сквозь деревья и ветки. Они били меня по лицу, я задевал их и падал. Отец приказывал мне встать и бежать дальше. Иногда мама замечала ссадины, но считала, что они остались от моих одиноких прогулок по лесу.

Через полчаса такого бега я натыкаюсь на маленький домик, в котором горит только одно окно. Полагаю, это мои ближайшие соседи, хотя я никогда раньше их не встречал. Мое сердце бьется быстрее, но не из-за пробежки, а из-за волнения от того, что я становлюсь частью чьей-то жизни.

Я подкрадываюсь к окну на первом этаже, за которым мигает тускло-голубой свет, как будто от телевизора. На диване сидят мужчина и женщина. Они кажутся немного старше моих родителей. Я боюсь, что они меня увидят, поэтому то и дело наклоняюсь, а когда все-таки заглядываю, то вижу их только по пояс.

Женщина встает и выходит из гостиной. Похоже, она что-то говорит мужчине. После того, как она удаляется из комнаты, включается свет в другом окне. Я следую за ней на кухню и вижу, что она достает из холодильника два пива. Выключив свет, женщина возвращается в гостиную. Я мог бы весь день наблюдать за банальностью их жизни, за теми короткими моментами общения, которых мне так не хватало. Как только женщина садится, дорогу перед домом освещает свет фар, и из-за угла выруливает машина. Она подъезжает к дому, и я прячусь, чтобы меня не заметили.

— Спасибо, что подвез! — говорит девушка, захлопывая за собой дверцу машины.

На ней короткое платье и маленькие сапожки на каблуках. У нее прямые волосы до локтей. Она бежит к дому. Я заглядываю в окно и вижу, как она входит в гостиную и целует своих маму и папу, после чего снова исчезает из комнаты. Через несколько секунд наверху загорается свет.

Это все равно что размахивать свежим мясом перед собакой, мне нужно утолить голод. Я отбегаю назад и прячусь за деревом, чтобы лучше видеть, что там наверху. Я замечаю в окне девушку, но она слишком высоко. Отчаянно пытаясь разглядеть все получше, я взбираюсь на раскидистое дерево, чьи могучие ветви простираются почти до самого дома. Я усаживаюсь на одну из них, скрытый густой листвой.

Девушка все еще в платье, но сняла сапожки. Она лежит на кровати и хихикает с кем-то по телефону, наматывая на палец длинный шнур. Интересно, что она говорит и кто на другом конце провода. Это девушка? Парень? У меня никогда не было настоящих друзей. И определенно, не было девушки. Думаю, я мог бы стать хорошим парнем, дай она мне такой шанс. Я притворяюсь, что разговариваю с ней по другому телефону, бормочу ей что-то и делаю вид, что вижу в окно реакцию на свои слова.

— Может, сходим завтра в кино?

— Сначала поужинаем. Куда ты хочешь пойти?

— Ах, вот чем ты хочешь со мной заняться? Но дома будут твои родители.

Наблюдая за этой красивой девушкой, я забываю об одиночестве. Это все равно, что открыть книгу или включить телевизор. Не совсем так, это даже лучше. Это уникальный в своем роде опыт, испытанный вживую. Время пролетает незаметно, пока девушка