Одна на двоих. Золотая клетка - Бетти Алая

Мои мужчины живы. Мы вместе. У нас будет ребенок.

Вылезаю из бассейна, вся мокрая и довольная. Сажусь на шезлонг, беру дольку манго. Сок сладкий и терпкий.

— Вкусно? — слышу низкий голос Мурада.

Горцев подходит ко мне. Все в тех же проклятых белых штанах. Его смуглый, мощный торс, шрамы от недавних ран, влажные от пота волосы… Он дико заводит меня.

— Неплохо, — пожимаю плечами, стараясь казаться равнодушной.

— Ты сгоришь, — рычит Мурад, беря в руки флакон с маслом от загара. — Солнце здесь обжигает нещадно.

Я киваю. Ложусь на живот.

Мурад медленно, почти благоговейно, втирает масло в мои плечи, разминает напряженные мышцы.

Пальцами скользит вниз, по позвоночнику, заставляя меня вздрагивать от каждого прикосновения. Не пропускает ни сантиметра кожи.

Тщательно, с наслаждением, массирует каждую ягодицу, его пальцы в опасной близости от узкой полоски ткани между моих ног.

Стону тихо, кусая губу. Затем Мурад опускается к бедрам, разминает их, ласкает. Ниже к икрам и ступням.

Я вся горю.

— Переворачивайся, моя девочка, — хрипло говорит Мурад.

Я ложусь на спину, встречаю его горящий взгляд. Сильные пальцы начинают новый, еще более мучительный путь.

Горцев втирает масло в мою шею, грудь, но обходит стороной соски, которые налились и затвердели под тканью бикини. Его ладони скользят по животу, и я замираю. Там наш ребенок.

Мурад задерживается, его взгляд становится бесконечно нежным.

А потом руки мужчины опускаются ниже, к моим бедрам. Он разводит мои ноги чуть шире, и большие пальцы проводят по внутренней поверхности, в сантиметре от самого влажного, горячего места.

Я не могу сдержать стон. Дыхание срывается.

И тут из тени выходит Клим. Его глаза пылают темным, первобытным огнем. Уолс смотрит на меня, на Мурада, на мою дрожащую, покрытую маслом кожу.

Я не выдерживаю. Накрываю ладонью твердый, горячий бугор под белой тканью штанов Горцева. Чувствую его пульсацию.

При этом смотрю прямо на Уолса, вкладывая в свой взгляд ярость, любовь, прощение и желание.

— Иди ко мне…

Глава 76

Яна

Слова срываются с моих губ тихо, повисают в воздухе. Я смотрю прямо в глаза Климу, а рукой сжимаю твердый бугор под тканью штанов Мурада. Это вызов.

Мурад не заставляет себя ждать. Его губы находят мои с такой силой, что дыхание перехватывает. Это не поцелуй, а шквал, ураган, сметающий остатки стены, которую я так отчаянно пыталась построить.

Он пьянящий, влажный, полный голода и покаяния. Я отвечаю с той же яростью, впиваясь пальцами в темные волосы, притягивая своего горца ближе. Его вкус знакомый, родной, терпкий.

Клим опускается на колени у шезлонга. Его движения немного скованы, лицо искажает гримаса боли. Но в глазах такое желание, что заставляет сжиматься низ моего живота.

Уолс медленно, почти благоговейно целует кончики пальцев моих ног, затем переходит на икры. Каждое прикосновение его губ — это обет, клятва, мольба о прощении. Я стону в рот Мурада. Язык Клима скользит по внутренней стороне бедра, вызывая дрожь.

Горцев отпускает мои губы, его горячее дыхание обжигает кожу шеи. Он целует ключицы, ложбинку между грудей, и каждый его поцелуй — это отдельное признание.

— Янка… прости… — хрипит, сдвигая треугольничек лифчика.

Его губы находят один сосок, затем другой. Моя грудь стала невероятно чувствительной, и от каждого прикосновения, каждого кругового движения его языка по телу пробегают разряды чистого наслаждения. Я выгибаюсь, вскрикиваю, теряя контроль.

А Клим тем временем развязывает ниточки моих трусиков. Тонкая ткань спадает, обнажая гладкий бритый лобок.

Мой волк не медлит. Его язык, влажный и настойчивый, находит клитор, и я замираю. Глаза закатываются от шквала ощущений.

Уолс работает языком, с методичностью и яростью, заставляя меня сходить с ума. Он ласкает, сосет, лижет, и волны удовольствия накатывают одна за другой, смывая боль, гнев, пустоту последней недели.

Мурад продолжает играть с моей грудью, его пальцы щиплют и ласкают, а губы шепчут что-то грязное и нежное одновременно. А Клим там, внизу, доводит до исступления.

— Я… не могу… ах… — хриплю, и тело внезапно сковывает судорога ослепительного оргазма. Я кричу глухо, сдавленно, дергаясь в сильных руках. Чувствую, как все внутри сжимается и разряжается волной огненного блаженства. Это катарсис. Очищение. Прощение.

Мурад подхватывает меня на руки. Он сильный, мощный, невероятный…

— Осторожно, Уолс ранен! — пытаюсь протестовать, но Горцев уже разворачивается и спиной опускает меня на Клима, который полулежит на шезлонге.

Взвизгиваю, боясь причинить ему боль, но Уолс встречает меня крепким объятием одной здоровой руки.

— Тише, принцесса, — хрипит мне на ухо. — Я не хрустальный.

Мурад, стоя перед шезлонгом, быстро смазывает пальцы лубрикантом и разрабатывает мою попку. Быстро, немного грубо. Но я уже вся горю и жажду этого.

— Расслабься, детка, — шепчет Мурад, убирая пальцы.

Клим входит в меня. Медленно, преодолевая сопротивление, заполняя до предела. Я стону, запрокидывая голову на его здоровое плечо. Это новый уровень. Наполненность и глубина.

Мурад смотрит мне в глаза, его взгляд полон темной страсти. Он вонзается в мое мокрое лоно. Боль мгновенно превращается в ослепительное, немыслимое удовольствие. Я полностью заполнена ими.

Их любовью. Их силой. Их покаянием.

Мои мужчины начинают двигаться вразнобой, и этот хаотичный ритм сводит с ума. Мурад толкается, Клим выходит, затем наоборот. Я зажата между их горячими мускулистыми телами, и все, что могу — это стонать и отдаваться их силе.

— Блядь, Янка… ты ангел… — хрипит Горцев.

— Моя… моя принцесса… — сбивчиво рычит Клим.

Я чувствую, как они оба приближаются к пику. Движения становятся резче, глубже. Оргазм накатывает мощной волной, я почти теряю сознание.

Но шезлонг… как-то подозрительно скрипит…

— Ребят, кажется… а-а-а-а!

Мой крик сливается с оглушительным треском. Пластик не выдерживает.

Мы втроем падаем на теплую плитку. Я прямо на Клима. Он издает сдавленный стон от боли. Мурад, удержавшись на руках, повисает над нами.

Секунда абсолютной тишины. Я лежу на Уолсе, вся в сперме и масле от загара, пытаясь понять, цел ли он. И тут Клим начинает смеяться. Его смех тихий, хриплый, настоящий.

Мурад подхватывает, его грудь сотрясается. А потом и я не могу сдержаться. Истерический очищающий хохот разрывает меня изнутри.

Мы валяемся на полу на обломках шезлонга и смеемся. Голые, потные, но такие счастливые.

Обиды, ложь, боль — все это сгорело в огне страсти и разбилось вдребезги вместе с этим проклятым шезлонгом.

— Ну что, принцесса, простила меня? — Клим, стиснув зубы от боли, все равно ухмыляется.

— Заткнись, Уолс, — целую я его в уголок губ. —