Бесконечные мы - Иден Батлер

достаточно хорошо, решил подождать и посмотреть, как развернутся события, прежде чем вмешиваться. Мама положила руку ему на плечо, своим жестом одновременно сдерживая его и поддерживая. А Райан встал между ними и мной, несмотря на потрясение на его лице, я рассказывала ему об Айзеке, но не о том, что Трент ударил меня. Но он все равно был моим старшим братом и дал мне возможность отвести Трента в сторону и высказать ему свои, теперь уже не сдерживаемые обвинения.

— Ты добился того, чтобы Айзека уволили, потому что знал, ему не все равно на меня, — сказала я, понизив голос так, чтобы слышал только Трент, хотя он выглядел так, будто вот-вот взорвется. — Он хороший человек, но ты просто не мог этого вынести, правда? Его рядом с тем, чего ты хотел? Ты видел, как он провожал меня домой той ночью, после того как ты меня ударил. Ты видел, как он поцеловал мне руку, да? Это, должно быть, привело тебя в бешенство — знание того, что он куда больший джентльмен, чем ты когда-либо будешь.

Но этим я зашла слишком далеко. Мужчина, который ударил женщину, может проявлять дурное суждение, но он все еще мужчина и, возможно, даже получит несколько сочувственных голосов от других сильных мира сего. Но мужчина, который не только теряет свою женщину, особенно в пользу такого, как Айзек, но и вынужден слушать, как она издевается над ним по этому поводу? Этого невыносимо вынести. И Трент сорвался, выплеснув всю ярость растоптанной привилегии и уязвленной гордости, не заботясь о том, как его слова прозвучат вокруг нас.

— Думаешь, это делает тебя особенной — сбежать с кем-то вроде него? Я, мать твою, выпускник Йеля, Райли. Мой отец работает в администрации президента, а ты гонишься за каким-то цветным идиотом, который моет полы в библиотеке? Ты выбираешь его вместо меня, зная, что я — лучший мужчина?

В зале можно было услышать, как падает булавка.

— Нет, — сказала я, швыряя на тарелку салфетку, сжатую в моей руке все это время. — Ты не лучший мужчина, Трент. Ты даже не на десятую долю тот мужчина, каким является Айзек. Ты не можешь с ним сравниться.

И, прежде чем кто-либо успел сказать хоть что-то еще, прежде чем гул голосов снова поднялся, прежде чем брат успел меня остановить или родители, поймать мой взгляд, я вышла из зала, выпрямив спину, высоко подняв голову, с чувством, будто моя грудь вот-вот взорвется. И с чувством свободы.

— Перестань ерзать.

— Я не ерзаю.

— Ерзаешь. Просто… о, боже, он достал бурбон.

— Райли сказала мне, что ты работаешь над вступительным эссе в Линкольн, — мой отец протянул Айзеку стакан, и тот взял его, вставая, когда моя мать вошла в комнату, чтобы сесть рядом с отцом на диван.

Айзек опустился в кресло рядом со мной, выпрямив спину и крепко сжимая стакан, покрытый конденсатом.

— Да, сэр. Райли помогла мне выглядеть так, будто я не такой уж тупой, — сказал он, улыбнувшись, когда папа рассмеялся, и я почувствовала, как что-то теплое разлилось по груди.

Но это спокойствие длилось недолго. Встреча была неловкой и хаотичной. Но Айзек настоял на ней сразу, как только услышал о конфликте на ужине у Мэтисонов, оставалось лишь решить, когда и при каких обстоятельствах. Мы неделю спорили, как правильно провести эту первую встречу, а отец раздражался из-за постоянных просьб встретиться с Айзеком. Но теперь, после одного разговора, мы решили, что «где» и «как» не так важны, как «сейчас».

И вот мы здесь, перед моими родителями, которые потягивают свои напитки, а Райан усмехается за своим стаканом, наблюдая за всей этой нелепой сценой, в то время как я сомневаюсь в целесообразности происходящего, а Айзек изо всех сил старается не ерзать.

Нам следовало бы исчезнуть в Нью-Йорке, послав родителям открытку с надписью «До встречи» по пути из Вашингтона. Но Айзек не хотел и слышать об этом. Несмотря на то, как он нервничал перед встречей, как волновался, что мои родители не одобрят его, он настаивал на том, чтобы прийти.

— Что ж, — сказал отец, кивнув, перемешивая лед в стакане. — Колумбийском и Джорджтаунском университетах тоже есть программы, если тебя интересуют другие университеты, кроме Линкольна. Это не единственный хороший университет в Вашингтоне.

— Эрик, дорогой, еще есть время, да? Не заставляй его делать то, чего он, возможно, не хочет, не торопись, — мама говорила дипломатично, спокойно и мягко, но я знала, за вежливыми словами скрывается беспокойство. Она была польской еврейкой, семья которой пережила худшее во время войны, включая то, как быстро парни из нееврейских семей бросали своих еврейских подруг, когда начались погромы. Вашингтон — это не Польша, война давно закончилась, но напряжение никогда не покидало ее. Моя мама, без сомнения, тревожилась о том, с чем нам с Айзеком придется столкнуться, оставаясь вместе.

Отец смягчился, кивнув Айзеку в знак извинения за то, что сделал предположения о его планах, а я невольно прикусила нижнюю губу, когда очередная волна нервов накрыла меня. Они не знали. Никто из них, даже Райан. Любые планы, которые, по их мнению, мог строить Айзек, к концу вечера мало что значили бы для родителей.

Сам Айзек не мог усидеть на месте. Он уже пережил фазу паники и хождения по комнате, когда я ему все рассказала. Даже тогда он настаивал и снова настаивал, несмотря на мои протесты, что как бы трудно ни было, мы должны встретиться с этим лицом к лицу. И вот мы здесь, смотрим на мою семью, гадая, когда же напряжение в комнате наконец спадет.

Дело было не в том, что родители были недружелюбны. Они всегда были щедрыми и добрыми, но с тех пор, как я призналась, что Трент ударил меня, я заметила, что их беспокойство обо мне усилилось. Я скрыла от них что-то очень важное, и им было трудно это принять. Сегодняшний ужин не облегчил бы ситуацию.

Разговор стих, и Айзек опустил взгляд на бокал в руке. Одним изящным движением он опустошил его, затем повернулся ко мне, и я затаила дыхание, увидев его взгляд — его беспокойство, его волнение, его глубокую и непоколебимую любовь. Он слегка приподнял брови, и я ответила крошечным кивком.

Он поставил пустой стакан, затем встал, нервно сжав кулаки по бокам.

— Мистер О’Брайант, мадам? — мои родители посмотрели на него, спокойные, ожидающие, а Райан продолжал опираться на подоконник, как добровольный наблюдатель. — Прошу простить меня за то, как все это… — он неопределенно