Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

время после меня — я не уверена, сколько прошло. Время словно стало странным. Возможно, я ждала его пять минут, а может, и пять часов. В любом случае, все это время я провела, глядя в стену, а память о мертвых глазах Коула терзала мой мозг.

Роуз прислоняется к дверному косяку, его кожа бледна, а одежда помята. И он весь в крови.

— Я решил проблему с нашим стражником-мертвецом, — говорит он. Он боком проходит к своему столу, и я замечаю, что он слегка прихрамывает. Он достает флягу из ящика, и мне не хочется спрашивать, что в ней, пока он делает большой глоток. Он горбится над столом, глубоко дыша.

— Что ты сделал? — спрашиваю я, думая о профессоре. Нашел ли он ее раньше меня?

— Белладонна верит, что ты мертва, — говорит он и поворачивается ко мне. Его взгляд встречается с моим, но глаза остаются отстраненными — холодное безразличие прирожденного убийцы. Святые, как же я хочу уметь делать так же — убивать и ничего не чувствовать. Но опять же, Роуз мастерски скрывает свои истинные чувства.

— Что случилось со стражником-нежитью?

Он опускает голову.

— Когда моя мать приказала мне убить тебя, она потребовала твое сердце как доказательство твоей смерти. Я поместил сердце стражника в шкатулку, отдал ее Белладонне и сказал ей, что это твое. Похоже, извлечение сердца остановило его.

Я плотнее кутаюсь в свитер.

— И Белладонна тебе верит?

Он делает паузу.

— Белла хитра. Я не знаю, поверила ли она мне. Но в любом случае она выставила предполагаемое сердце убийцы Королевы на всеобщее обозрение у главного входа.

У меня скрутило живот.

— А твоя мать?

— Дух моей матери рядом с Белладонной. Я надеялся, что она тоже будет убеждена, что сочтет мои приказы выполненными, а магия, связывающая татуировку, будет разрушена.

Я бросаю взгляд на его закрытую перчаткой руку, рукав которой забрызган темной кровью.

— Но?

Он вздыхает.

— Татуировка осталась.

Я сглатываю. Каждый раз, когда надежда рушится, это ощущается как удар тупого топора по моей шее — по нашим шеям. Удар за болезненным ударом, пока смерть наконец не решит забрать нас.

Мы оба смотрим в пол, по-настоящему ничего не видя. Роуз опирается рукой о стул у стола, чтобы удержаться, и только тогда я замечаю, что его перчатки сняты, а длинные пальцы обхватывают спинку стула. Пальцы музыканта, пальцы, все еще испачканные в крови.

Я представляю эти пальцы на своей щеке, на шее, запутанными в моих волосах…

— Я не могу так больше, — бормочу я. Я не уверена, что именно имею в виду.

Он достает перчатки из кармана и натягивает их обратно на пальцы. Думаю, я испытываю облегчение. Я пялилась на эти пальцы так, как смотрят на змею, проглатывающую мышь — с ужасом и искушением.

— Что именно ты не можешь? — говорит он. Его голос звучит низко от усталости.

Из всего, что, как мне кажется, я не могу сейчас вынести, я выбираю самое простое:

— Я не могу оставаться в этой башне, ожидая, пока наше время истечет.

Он морщится, но в его глазах проскальзывает проблеск сочувствия.

— Выйдешь за дверь — и она найдет тебя. Стражники повсюду. Сила моей матери может достать тебя где угодно.

Я сжимаю и разжимаю кулаки.

— Я никогда не хотела своих сил. Все, чего я хотела — это учиться и сделать в своей жизни что-то значимое, что-то…

Что искупило бы то, что я сделала.

Слезы жгут глаза. Тени теснятся у кончиков моих пальцев, и я умоляю их обоих уйти. Роуз внимательно наблюдает за мной, словно только сейчас пытается расшифровать, что я такое.

— Ты ничем не обязана Королевству, — говорит он. — Что бы ни случилось.

Я качаю головой. Он неправ. Я обязана ему всем. Я знаю, на что способны мои тени. Теперь больше, чем когда-либо.

Он пересекает комнату и подходит ко мне. Я стараюсь не смотреть на него — мой тюремщик, мой спаситель. Но он кладет руку в перчатке мне под подбородок и поднимает мое лицо, заставляя встретиться с ним взглядами.

— Я верну тебе твою жизнь, — говорит он. Его голос звучит тихо и напряженно. — Обещаю. Ты заслуживаешь того, чтобы существовать, не зная страха.

Я почти сдаюсь. Я готова броситься к нему. Это было бы так просто. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, словно кровоточащая рана, и хочу укутаться в Роуза, чтобы остановить это кровотечение. Я хочу погрузиться в него так глубоко — в его тело, его слова, его душу, — чтобы забыть о границах между нами, чтобы потерять всякое ощущение «я» и «он», чтобы мы стали просто «мы».

Мой голос срывается на хриплый шепот:

— А что, если я и есть то, чего стоит бояться?

Он качает головой, внимательно изучая мое лицо. Его дыхание так близко, что у меня кружится голова. Его аромат — пряности, зима, яблоки и что-то еще, что теперь я осознаю как запах его яда. Он опасен самым восхитительным образом. Элегантная угроза.

— Если их покой нарушается твоим существованием, — говорит он, — значит, они никогда не заслуживали этого покоя.

Его слова пронзают меня, ломают, словно таран. Потому что он ошибается.

— Я покидала башню, — признаюсь я.

Он моргает.

— Что?

— Мне нужно было найти профессора Борхес, поэтому я спустилась в пещеры…

— Виола.

— Я сказала Коулу, что я мейга.

Роуз замирает.

— Ты рассказала… Коулу Белкампу… о своей магии.

Я прикусываю губу.

— Да, и…

— Он причинил тебе боль?

— Нет.

В его глазах вспыхивает пламя.

— Повезло ему. Если бы причинил, я бы обернул его кишки вокруг его собственной шеи и запихивал бы их ему в глотку, пока он не захлебнулся бы и не умер от своих же внутренностей. — Он отходит от меня к книжной полке. — А я не в настроении для очередной кровавой бани.

Я вздрагиваю, хотя часть меня жаждет этой защиты.

— Ты настолько его ненавидишь?

— Раньше мне было на него наплевать. Теперь он знает твой секрет. Теперь он — угроза.

Я закрываю глаза. Я выплакала все слезы. Теперь они просто жгут.

— Роуз, — шепчу я, позволяя словам вытечь из меня, как чернилам в воду, как яду в вино. — Я убила его.

Он останавливается, его рука зависает в воздухе — он как раз собирался коснуться корешка книги. Затылок его неподвижен — никаких признаков эмоций, никакой реакции вообще. Я смотрю на его снежно-белые локоны, отчаянно желая прочесть его мысли сквозь них.

— Значит, — произносит он голосом низким и осторожным, — не угроза, выходит.

Эта шутка бьет по животу,