Дым и шрам - Гретхен Пауэлл Фокс

Сейчас боли не было. Напротив, воцарился покой. Ему даже казалось, что он не против дрейфовать так вечно.

Ощущение чьего-то присутствия неподалеку потянуло за края его сознания. Это легло на разум привычным теплом — чувством, будто он находится на самой грани пробуждения от приятного сна.

Туман рассеялся. Веки затрепетали.

И Седрик понял, что мертв.

Потому что там, склонившись над ним, стояло самое прекрасное существо из всех, что ему доводилось видеть. И в том суровом мире, который он покинул, ничего подобного точно не существовало.

Неземная красота лучилась из каждой линии ее лица, исходила от мягкого изгиба челюсти, сияла в драгоценных глазах. Рассыпанные барвинковые волосы светились в тусклом свете, падая на плечи.

Настоящая богиня, присматривающая за ним, пока душа переходила в Потусторонний мир.

Он открыл глаза шире, и мир вокруг начал обретать четкость. Боль пронзила грудь, пролившись по венам точно расплавленное железо, и Седрик внезапно захотел вернуться в тот туман небытия.

Если он мертв, почему все, черт возьми, так болит?

Резкий вдох вернул его внимание к эфирному силуэту, парящему над ним, и реальность ударила обухом по голове.

Не богиня.

Фейри.

Лицо Элирии оказалось непозволительно близко: нижняя губа зажата между зубами, а зеленые глаза полны тревоги, пока она осматривала его лицо, шею, грудь. Искала. Молила.

Может, он и вправду умер. Потому что это было единственным возможным объяснением тому, почему она смотрит на него так.

— Седрик? — Ее голос превратил его имя в песню, в мелодию, смывшую остатки ментального тумана из разума. Ее ладонь покоилась на его плече, и это нежное прикосновение отозвалось искрой на коже. Только тогда он понял, что раздет по пояс, если не считать длинных бинтов, обвивающих грудь, плечо и голову.

С глухим стоном Седрик качнулся и попытался приподняться на локтях, но каждый вдох отзывался острой болью в ребрах.

— Не шевелись. — Элирия отстранилась, и певучесть её голоса сменилась повелительным тоном. Защитным. — Он очнулся! — крикнула она через плечо, и Седрик услышал тихий топот шагов до того, как насупленное лицо Зефир появилось в поле зрения.

— Спасибо Гайе, — выговорила сильвана, тут же наклоняясь и начиная хлопотать над его бинтами.

— Как… — он закашлялся, слова застряли в пересохшем горле, — …как долго? — с трудом выдавил он.

— Пара часов, — ответила Элирия, и на ее лице промелькнула эмоция, противоречащая наигранной беспечности в голосе.

— Что произошло? Где Бел…

— Мертв. — Слово прозвучало спокойно, но натянуто — с той звенящей ноткой, от которой Седрику показалось, будто он упускает что-то важное.

Он поморгал, медлительный разум с трудом пытался собрать воедино то, что произошло в те последние мгновения. Белиен мертв. Как и Леона, вспомнил он. Падения Леоны он не видел, но уж точно имел честь ощутить на себе всю тяжесть горя Белиена.

Элирия резко поднялась на ноги, оставив внезапный холод в том месте на его руке, где только что покоилась её ладонь.

Превозмогая боль, Седрик принял сидячее положение, игнорируя протесты Зефир и собственного тела — вспышку боли, прошившую ребра, и пульсацию в затылке. Он провожал взглядом Элирию, пока та шла к небольшому костру неподалеку, вокруг которого расположились остальные чемпионы.

Крепкое тело Трайгга склонилось над молотом: металл бликовал в свете костра, пока гном чистил оружие. Седрик встретился с ним взглядом, и гном кивнул ему. Рядом сидел Нокс, скрестив ноги и закрыв глаза; он рассеянно поглаживал один из своих темных изогнутых рогов, глубоко погруженный в мысли. Сайрен и Кит склонили головы друг к другу, разговаривая вполголоса. Они по очереди бросали тайные взгляды на Гаэль, которая сидела перед огнем, обхватив колени руками, и безучастно смотрела на языки пламени.

Они все еще находились в пещере. Глаза Седрика расширились, когда он понял, что земля под ним снова стала целой и ровной. Следы битвы оставались — кучи расколотого камня, раскиданные по полу, и участки, темнеющие от крови. Но от широкого разлома, рассекавшего пещеру пополам, не осталось и следа. Неужели Элирия запечатала расколотую землю?

Он посмотрел на ее удаляющуюся фигуру: голова чуть повернута в сторону, пока она заплетала волосы в косу на одно плечо, что позволяло мельком разглядеть ее лицо. Он мог бы поклясться, что ее взгляд то и дело возвращался к нему, хотя расценить эту эмоцию он не мог. Это была… вина? Или что-то еще? Она вела себя так, будто сам вид Седрика причиняет ей боль.

Он не понимал. Если кто и был виноват, так это он сам.

Изменник. Предатель.

Обвинения Белиена крутились в голове Седрика. Ему следовало почувствовать нечто вроде облегчения или удовлетворения — справедливости? — от знания о гибели чародея. Он был ядом для всего Испытания, сея вокруг лишь горечь и вражду еще до того, как они прошли сквозь Врата. Леона — тоже. Их поведение шло в прямой разрез с тем, чего явно ждал Арбитр от своих чемпионов. Раз за разом они доказывали, что стали пятном на репутации человечества. Мысль о том, что кто-то из них может завладеть короной, была в лучшем случае унизительной, в худшем — пугающей.

И это еще до того, как обезумевший от жажды крови Белиен попытался испепелить Седрика на месте.

Но Седрик ощущал лишь тянущую тяжесть у сердца. Он не мог выбросить эти обвинения из головы. Неужели он предатель своего народа? Неужели таким станет его наследие? Он остался единственным живым чемпионом-человеком. И добрался сюда лишь потому, что раз за разом арканийцы были готовы перешагнуть через гордость и личную выгоду, чтобы помочь ему.

Седрик никогда не чувствовал себя таким ничтожным. Даже сейчас он был уверен, что жив лишь благодаря их усилиям.

Он провел ладонью по повязке на груди — там, куда пришелся удар магии крови Белиена. Как он вообще выжил? Он чувствовал, как разряд пробил доспехи, чувствовал эту острую, пронзающую боль в груди. Он был убежден, что единственное место, где он мог очнуться после такого удара — Потусторонний мир.

Зефир все еще суетилась за его спиной, и Седрик поморщился, когда она приподняла повязку на его голове, чтобы нанести дурно пахнущий бальзам. Учитывая усилия ее самой и четверки фейри, наделенных даром исцеления, Седрик понимал: его ранения должны были быть поистине тяжелыми, раз он до сих пор испытывал такую боль.

Он вздохнул, мысленно ругая себя. Он размяк, слишком привык к удобству и комфорту магического исцеления. Нос сморщился, а губы сжались, когда Зефир начала втирать вонючий бальзам в рану на груди, его голова пошла кругом от